Содержание

Как оно было на самом деле. После дела

в Избранноев Избранномиз Избранного 8

Как оно было на самом деле. После дела

Замечательный рассказ харьковского автора Олега Пелипейченко.

— Боги не умирают, Уотсон, — рассеянно заметил Холмс после того, когда я зачитал ему знаменитое скандальное изречение Ницше.

Как правило, самых удивительных откровений от моего друга можно было ожидать именно в такое время — в минуты наибольшей усталости, перед самым отходом ко сну, особенно после бокала-другого его любимого бургундского «Монраше». Многие из его признаний были настолько ошеломляющими, что я так и не рискнул познакомить с ними читателей, памятуя о судьбе одного излишне самоуверенного саксонского барона.

Я оторвал взгляд от строчек «Весёлой науки» и озадаченно воззрился на него.

— Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Холмс несколько раз моргнул, отложил трубку в сторону и задумчиво потёр ладонью лоб.

— Давно хотел поделиться с вами кое-какими размышлениями на эту тему, — негромко начал он, — да всё как-то не выдавалось случая. Итак, один из моих приятелей по колледжу, большой фантазёр, как-то забавы ради придумал чрезвычайно медленное существо, которое передвигается очень интересным способом: спереди растут новые клетки, а с задней стороны отмирают старые. Примерно то же происходит и с памятью разумных существ…

— Вы хотели сказать — людей? — с легким недоумением уточнил я.

Холмс поднял на меня чуть помутневшие глаза и после непродолжительного молчания отозвался:

— Ну а кого же ещё… Конечно, людей. Куда уж другим-то, если и насчёт этих иной раз сомневаешься…

— Я не совсем понимаю вас, Шерлок.

Очевидно, мой взгляд сказал ему многое, потому что мой друг криво улыбнулся, потрепал меня по руке и со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Прошу прощения, это вино делает меня косноязычным и вносит сумбур в мысли. Хорошо, зайдём с другой стороны. Насколько я помню, вы не очень-то в ладах с античной мифологией.

Я слегка растерялся.

— Ну, это смотря как мерить… Если в сравнении с китайской, то я в ней просто профессор.

— Ах, оставьте, Джон. Я не собираюсь вас экзаменовать. Просто мысли, на которые вы меня невольно навели, требуют некоего предварительного пояснения.
Ладно, оставим покамест греков и римлян в покое. С воображением, как мне помнится из истории с собакой Баскервилей, у вас уж точно всё в порядке.

Я смутился, в то же время чувствуя себя польщённым: в устах ироничного Холмса даже такая характеристика звучала комплиментом.

— Предлагаю тогда пофантазировать и заодно кое-что проанализировать, — начал Холмс, — благо обстановка располагает и желание есть. А давайте-ка мы с вами для начала представим себе бога. Ох, да ладно вам, Уотсон, не смотрите так, ничего в этом кощунственного нет! Два божьих создания просто беседуют и думают о божественном — что в этом дурного? Давайте я вам лучше ещё налью, а то бутылка как-то слишком тяжела… Итак, чем бог должен отличаться от других существ? Понятное дело, намного большими возможностями в каком-либо отношении: в тысячи раз большей мощью, намного более могучим разумом, способностью совершать действия, выходящие за рамки современных научных представлений, и так далее, что в сумме нам даёт максимальные способности к выживанию. То есть убить его весьма и весьма сложно, буде таковая мысль придёт кому-нибудь в голову. Впрочем, древние свидетельствуют, что кое-кому это вполне удавалось, то есть бог в принципе может погибнуть, но нас сейчас интересует иное — может ли он умереть? Если учесть то, что всякое живое существо по определению стремится остаться таковым и принимает для этого все меры, то можно заключить, что богу, начиная с определённого уровня его могущества, отпущен неопределенно долгий срок жизни.

— То есть он не может умереть? — поинтересовался я.

Холмс скривился и посмотрел на огонь через вино в бокале.

— Ну вот, опять забыл прежде всего уточнить терминологию, — с досадой отметил он. — Что такое, по-вашему, умереть?

— Как, а разве могут быть разные точки зрения на этот счёт? — поразился я.

— И всё-таки?..

— Ну… Прекратить своё земное существование. Стать прахом с прекращением жизненных функций.

— Ещё?

— Расстаться с душой, наконец… Да что конкретно вы хотите от меня услышать? — начал сердиться я.

— Ну вот, уже ближе, — удовлетворённо кивнул Холмс. — Для разумного существа смерть означает прежде всего потерю личности. Того запаса знаний, чувств и навыков, который и даёт право считаться обладателем разума. Согласны?

Я попытался обдумать эту, без сомнения, глубокую мысль, но не особо преуспел в этом занятии. Противостоять вину — это почти то же, что противостоять в споре Холмсу: рано или поздно все равно придётся полностью капитулировать. По некотором размышлении я решил сберечь силы и время и молча кивнул в ответ.

— В юном возрасте любой ребёнок обладает весьма цепкой памятью, — продолжал Холмс. — Если он что-то и забывает, то совсем уж неинтересные вещи, а в том возрасте, когда познаёшь мир, интересно практически всё. Ребёнок берёт новые знания и, словно кирпичики, укладывает их в свою картину бытия, тем самым готовя основу для дальнейшего существования. Таким образом, его личность растёт в будущее довольно резво, оставаясь со стороны прошлого устойчивой и прочной. Возвращаясь к теоретическому образцу моего приятеля: с годами память начинает слабеть, задние кирпичики этого мысленного сооружения трескаются, рассыпаются песком, невидимый великан шагает всё быстрее по некогда крепким опорным башням воспоминаний, обращая их в пыль, и если последняя из них падёт раньше, чем сердце перестанет гонять кровь по сосудам, то к подобной личности, окончательно превратившейся в руины, несколько неправомерно будет применить понятие «живой».

По мере того, как Холмс говорил, я всё более ярко представлял себе эту ужасную картину. Когда он прервал свою речь, чтобы поворошить дрова в камине, я вылил в бокал остатки вина из бутылки, сделал большой глоток и крепко зажмурился.

— А вот у тех существ, в жилах которых течёт ихор — напоминаю, мой друг, что это кровь античных богов, — и даже у тех существ, чей ихор разбавлен кровью, с устойчивостью к губительному воздействию времени дело обстоит гораздо лучше. Мне иной раз представляется, что божественная сущность — это та, которая способна бесконечно растянуть собственную картину мира в обе стороны — и в прошлое, и в будущее. Говоря попросту, бессмертные боги — это те, кто всё познаёт и ничего не забывает. А теперь делаем несложное умозаключение и приходим к выводу… К какому, кстати? — внезапно перебил себя Холмс.

— К какому? — тупо повторил я.

— По-моему, это эле… Ох, простите, Уотсон, я помню, помню, что обещал, не буду больше, случайно вырвалось. Так вот, из этого следует, что тот, кто ничего не забывает, — бог. Как сказал бы незабвенный профессор Мориарти, закон симметричности в действии.

Я помотал головой.

— Как-то это всё сложно… И неоднозначно. Если так рассуждать, то в вас, Холмс, тоже присутствует божественное начало: не могу припомнить, чтобы вы хоть раз что-то забыли.

Это слова неожиданно оказали странное воздействие на моего друга: он словно окаменел, в лице появилась непонятная отрешённость. Мне вдруг стало страшно; несмотря на довольно-таки тёплый вечер и ярко пылающий камин, я ощутил, как по хребту пробежал озноб. В волнении я поспешно откупорил бутылку «Мерсо», налил половину бокала, вложил ему в руку и буквально заставил сделать глоток.

— Давайте все-таки продолжим теоретизировать, — произнёс через некоторое время Холмс хриплым голосом, когда бокал опустел. — Как, по-вашему, будет проводить время бессмертное существо, когда уйдёт его эпоха, как это произошло, к примеру, с теми же олимпийскими богами?

Я честно постарался сосредоточиться на поставленной задаче.

— Думаю, оно в любом случае будет стараться вести привычный для себя образ жизни, — наконец ответил я после долгого обдумывания. — Привычка — это такая штука, которая сама по себе во многом определяет личность.

— Блестяще! — Холмс несколько раз хлопнул в ладоши, отставил бокал в сторону и начал набивать трубку. — С первого раза попали в самую точку. Именно так. Того же Ареса, к примеру, с наибольшей вероятностью сыщешь в чьём-нибудь генеральном штабе; Дионис, насколько я могу судить по вкусу этого «Мерсо», уже прибрал к рукам крупнейшие винные дома Франции…

— Погодите, Холмс, — воскликнул я, понемногу трезвея от страха, — а откуда вам известен вкус вин Диониса? Это такая мистификация?

Холмс шумно выдохнул, покачал головой и вяло пожал плечами:

— Обычная оговорка. Я имел в виду… имел в виду, что есть в этом вкусе что-то греческое… неуловимое такое… Ах, да оставьте, Уотсон, что вы к словам придираетесь? Мы сейчас о другом говорим. Да, а тот же Зевс непременно должен будет оказаться на троне. Собственно, тезис о божественности власти не на пустом месте возник. Можно сколько угодно раз говорить о самовнушении, об эффекте толпы, об излишне экзальтированном восприятии лидера народом, но в определённые моменты божественная суть проступает сквозь любые маски, преодолевает любые заслоны — и тогда не остаётся сомнений в том, что перед нами больше чем человек.

— То есть вы хотите сказать, что все монархи…

— Ну почему же все? Некоторые люди в отношении харизмы сто очков вперед любому богу дадут.

— Холмс, мы до сих пор фантазируем? — спросил я напряжённым голосом.

Холмс встрепенулся.

— А разве вы всё это восприняли всерьёз? — несколько наигранно, как мне показалось, осведомился он. — Я ведь с самого начала предупредил, что это всего лишь отвлечённое логическое построение. Тот же Зевс, помню…

— Вы сказали «помню», Шерлок? — перебил я Холмса, глядя на него в упор.

Никогда ещё я не чувствовал себя таким трезвым, как сейчас. И ещё никогда мне не было так тревожно.

Холмс внимательно рассматривал меня несколько мгновений, затем провёл рукой по лицу — и все следы опьянения сошли с него, как пыль при омовении. После этого мой друг печально улыбнулся и поднял ладони, словно сдаваясь на милость победителя.

— Дорогой мой Уотсон, я так и знал, что когда-нибудь вырою яму самому себе. Всё-таки крепость нынешних напитков играет со мной злую шутку, а разбавлять сейчас не принято. Надо будет как-нибудь решиться и всё-таки подправить метаболизм — правда, изучение физиологии мне всегда претило… Ну да ладно.

— Кто вы, Холмс? — спросил я напрямик.

В глазах моего собеседника мелькнула улыбка.

— А вы сами не хотите воспользоваться дедукцией? — поинтересовался он. — Попробуйте для начала определить хотя бы, кто такой Вильгельм фон Ормштейн.

Я похолодел.

— Да не может быть…

— Может, — возразил Холмс с грустной улыбкой.

— То есть король Богемии?..

— Да. Он и есть. По-моему, это очевидно: Зевс всегда любил помпезно одеваться. И не представлял себе жизни без женской любви. Сколько бы он ни заблуждался в отношении своих пассий, как бы ни обжигался на этом огне — всё равно так ничего и не вынес из своих ошибок. Даже мне его иной раз было жаль…

— Даже вам?!.. Холмс, но…

— Что бы ни рассказывали о нем, — с нажимом продолжал Холмс, словно ничего не слыша, — человеческие женщины его интересовали не более бабочек-однодневок: сегодня она есть, завтра — нету, но уже десяток других порхает вокруг, лови любую. Взять ту же ложь об Алкмене: если он настолько впечатлился этой дородной мастерицей любовных дел, непонятно откуда набравшейся своих умений, — кто ему мешал подкатываться к ней под бок хоть каждую ночь, пока муж мечом где-то машет? Нет же: добился своего, понял, что окончательно разочаровался в смертных, наскоро сочинил благовидный предлог — и вернулся к своим прежним увлечениям. И неудивительно: помимо того, что ихор избавляет от старения — а значит, разборчивому богу не придется разочарованно наблюдать, как вянет день ото дня любимое тело, — так он еще и наделяет своих носителей невиданными возможностями. И чуть ли не самая обыденная из них — способность оборачиваться. Такие оборотни, как нимфы, к примеру…

— Нимфы?!.. — не смог сдержаться я.

— Ну да, а почему для них должно делаться исключение? Как бы это ни ранило вашу романтичную душу, прекрасные девы — оборотни в не меньшей степени, чем те же волкодлаки. Только более изысканные и, пожалуй, менее смертоносные — хотя, наверное, и не все. Господи, Уотсон, ну почему именно это невинное известие вас так шокировало? Вы же знакомились с античными мифами, как и любой образованный человек, хотя бы поверхностно. Да все лесные и горные жители были оборотнями; взять того же Актеона, который зря пытался убежать от Артемиды на четырёх ногах, думая, что это превращение хоть что-то изменит… Дриада Дафна, как вам, безусловно, известно, обращалась в лавр, наяда Сиринга — в тростник, Геспериды — в тополь, иву и вяз. Киана, Пирена и Аретуса растекались водными источниками, Эхо вообще избрала для себя нематериальный облик. Да и другие…

Мой собеседник запнулся на полуслове и замолчал.

Боясь нарушить воцарившуюся тишину, я вертел в пальцах бокал и исподлобья разглядывал того, кого знал много лет как Шерлока Холмса — одного из самых необычных людей в мире: бесстрашного детектива, оригинального мыслителя, поборника справедливости, всегдашнего аскета и своего верного друга. Отблески каминного пламени плясали на его лице вперемежку с тенями, под глазами залегли тёмные круги; морщины, словно нанесенные кистью безымянного готического художника, вдруг состарили его на много столетий. Сейчас он и вправду казался выходцем из древних эпох.

— Её подруга Канента оборачивалась лебедем, — внезапно проговорил Холмс вполголоса, — и лишь ей самой был дозволен облик орла — любимый образ её хозяина.

— Кому — ей? — спросил я, уже зная ответ наперёд.

— Эйрене, — безучастно ответил Холмс. — Этой жен… этой нимфе. Ореаде. Самому прекрасному созданию на свете. Его любимице и любовнице. Той единственной, которую он взял с собой, идя сквозь века. Уотсон, вы знаете, как будет «орёл» на языке фон Ормштейнов?

— Знаю, — глухо отозвался я. — «Адлер». Этого следовало ожидать. И теперь, мне кажется, я знаю, с кем говорю.

— Я в этом и не сомневался.

Тот, кто называл себя Холмсом, положил ладонь на край подлокотника и в задумчивости сжал пальцы. Дерево хрустнуло. Мой собеседник с легким недоумением повертел в руке деревянный завиток и со вздохом бросил его в камин. Набив трубку, он неторопливо раскурил её и откинулся на спинку кресла.

— Там, на Кавказе, мы хорошо узнали друг друга, — продолжил он. — Разумеется, никакого ущерба моей печени наносить никто не собирался — ни Эйрена, ни Зевс: ну разве что при помощи неразбавленного вина — братец хорошо знал мою слабость. Каждый раз она приносила в клюве корзину с маленькими амфорами и разными лакомствами; я накрывал стол… Какие там цепи, какие оковы, о чём вы, Уотсон? Зевс просто позволил мне отсидеться в горах, пока отголоски всей этой истории не поутихнут, и я благодарен ему за такую возможность… Да, я накрывал стол, и мы подолгу общались. Я рассказывал ей истории из времён юности Геи, она делилась мыслями по поводу услышанного, мы спорили до хрипоты — к огромному обоюдному удовольствию. Иногда она пела для меня — вы не представляете, друг мой, какой у неё голос… Впрочем, у вас… у нас была возможность её услышать, она в прошлом году дала пару концертов в Лондоне. Но я не хотел мучить себя столь изощрённым образом, Джон; думаю, вы меня поймёте.

Сначала каждого из нас интересовала личность собеседника, однако со временем наши отношения переросло в нечто большее. Собственно, вы уже составили себе представление о незаурядности этой женщины, причём всего лишь о ее ипостаси Ирэн — и даже это слабое отражение оригинала оказало на вас неизгладимое впечатление, насколько я заметил. Мы влюблялись друг в друга всё сильнее и сильнее, и неизвестно, к чему бы это привело, но в один из дней перед самым её прилётом на тропинке, ведущей к моей пещере, появился Геракл — как всегда, жаждущий восстановить справедливость.

Прометей отставил бокал, опустил голову и прикрыл глаза.

— Когда этот бугрящийся мышцами идиот пробил её насквозь стрелой в полёте, я чуть не убил его на месте, — продолжил он усталым голосом. — Его спасло лишь неведение — понятно, что намерения у него были самыми лучшими, но… Я схватил Эйрену и перенёсся к Зевсу: время шло уже на минуты, а мне никаких идей насчёт её спасения в голову не приходило. И тут я впервые осознал, почему именно этот сын Крона занял трон Олимпа: ни мгновения не тратя на слова, не сходя с места, Зевс своими перунами прошил насквозь гору, пробил огромную дыру в куполе царства Аида и выхватил из круговерти ринувшихся в неё душ одну-единственную — душу Асклепия.

Каким образом он потом мирился с братом, как обихаживал рассвирепевших мойр, как добился одобрения высших сил на обожествление великого врачевателя в благодарность за исцеление Эйрены — обо всём этом я понятия не имею. Но именно тогда я понял, за что его так любят все представительницы прекрасного пола. И ещё понял, что Эйрена отныне для меня потеряна, — когда увидел, какими глазами она на него смотрела, придя в себя после лечения…

Впоследствии я прилагал все силы для того, чтобы не упускать Эйрену из виду. Несколько раз я пробовал побеседовать с ней, но у неё тут же находились неотложные дела. В конце концов она начала сторониться меня, и я прекратил эти бесплодные попытки.

Дрова в камине потрескивали еле слышно, словно опасаясь нарушить нежданную исповедь древнего титана; огонь, прирученная им когда-то стихия, слушал её вместе со мной, и лишь изредка похрустывал тонкими прутьями.

— А впрочем, Уотсон, сильнее всех, как всегда, оказалось время, — преувеличенно бодрым голосом произнёс Прометей и потянулся через подлокотник за бутылкой виски. — Нет ничего утомительнее вечности. Все мы со временем меняемся, и ни одна часть души разумного существа не в силах вынести этого испытания.

Лишённый привычной среды после упадка Эллады, Зевс огрубел, замкнулся в себе; и раньше не отличавшийся терпением, он начал срываться на всех окружающих, особенно на самых близких. Бедная девушка долго, очень долго терпела, но любовь постепенно сменилась привычкой, а та, в свою очередь, душевной неудовлетворенностью. Эйрена, свободолюбивая, как и всякая нимфа, тосковала, но ничего не могла сделать: бог ни за что не отказался бы от своей последней жрицы.

Всё изменил случай. Однажды Зевс со своей немногочисленной свитой, путешествуя по Тюрингии, остановился в столице карликового герцогства Заксен-Майнинген. Каково же было его удивление, когда в одноглазом герцоге он узнал Одина — давнего врага, приятеля и соперника в борьбе за человеческие умы! Тот посчитал неожиданную встречу счастливым предзнаменованием и предложил объединиться, мотивировав это тем, что совместный культ, как и всё новое со старой базой, будет более успешен, нежели каждая из его составляющих. Для закрепления союза германец предложил Зевсу, женолюбие которого с веками никак не пострадало, одну из своих валькирий, Клотильду. Неожиданно для себя Зевс увлёкся до беспамятства этой дебелой девицей. К слову, я видел её, Уотсон: она поразительно напоминает молодую Алкмену.

И тут Эйрена поняла — вот он, её шанс! Великий Один, весьма заносчивый и мстительный тип, посчитал бы за смертельную обиду подобную вековую связь своего зятя с какой-то безродной выскочкой. Улучив момент, девушка взяла из секретера некоторые документы… ну а дальше вы и сами знаете.

Зевс, понятное дело, был в ярости. Фрейр (в миру, кстати барон Фалькенер), давно симпатизировавший мне за небольшую ежемесячную сумму, тут же замолвил за меня словечко перед августейшим лицом, в самых ярких красках расписав мои дедуктивные способности. А вы, наверное, думали, что правитель далёкой Богемии случайно выбрал какого-то странного частного детектива-иностранца, персонажа множества басней, ходящих среди аристократического бомонда? Нет, мой друг, если уж мимо пробегает удобный случай, надо бежать с ним плечом к плечу и выжидать момента для подножки. Иначе потом не догонишь.

— Послушайте, э-э…

Холмс повернулся так резко, что часть виски выплеснулась на ковёр.

— Милый мой Уотсон, — веско проговорил он, — я буду перед вами в вечном долгу, если и в дальнейшем останусь для вас Шерлоком Холмсом. Я не притворялся перед вами; всё то, что вы обо мне знаете, включая любые привычки и особенности, — чистая правда.

Я молча склонил голову, чувствуя, как напряжение, сжавшее внутренности холодным кулаком, понемногу отпускает.

— Послушайте, Холмс, но как же так получилось, что Зевс вас не узнал при встрече?

— Э, друг мой, меня не узнала даже Эйрена… Вы забываете, что в моих жилах тоже течёт ихор. Эту свою внешность я шлифовал десятилетиями и в конце концов сросся с ним настолько, что сам привык. Думаю, вы не настолько любопытны, чтобы просить меня показаться в истинном облике, да и ничего примечательного в нём нет.

— И не думал просить, — кивнул я. — Не представляю вас иным и не хочу представлять.

Холмс опустил веки и благодарно кивнул.

— И всё же есть в этой истории какая-то незавершённость, — задумчиво сказал я, подбрасывая в камин поленце и вороша угли кочергой. — Неужели молодожёнам так и придётся целую вечность прятаться по закоулкам цивилизации? Ведь Зевс так и не отказался от неё. Может ли так статься, что впоследствии он заявит свои права?

— Ну, не всё так трагично. — Холмс улыбнулся краешком рта, плотно закрыл бутылку и поставил её на столик. — Дорогой мой Уотсон, а вы не обратили внимания на то, как звали жениха Эй… этой женщины?

— Увы, для меня это был слишком мимолётный эпизод, — развёл я руками.

— Годфри. Годфри Нортон.

— Нортон? Годфри… Год-фри? «Бог-освобождать»?!

Холмс кивнул с грустной усмешкой.

— Вы ещё вспомните завязку этой истории и насчёт фамилии подумайте. Мой кузен всегда отличался страстью к эффектам и символике. Впрочем, хорошо, когда подтверждение даётся настолько очевидным способом, можно не ломать голову над нюансами.

— И кто же этот Нортон? — жадно поинтересовался я. — Ещё один орёл с птични Зевса?

— Да нет, — пожал плечами Холмс. — Обычный человек, насколько мне известно. Зевс действительно освободил Эйрену, и она теперь проживёт обычную жизнь обычной женщины.

— И… умрёт когда-нибудь?

— Да. Таков его прощальный подарок. Она заслужила счастье любить на равных — хотя бы несколько оставшихся десятилетий.

— Но почему вы сами не пожелали возобновить отношения? — воскликнул я. — Вы же были так близки друг другу, она ведь тоже помнит всё, что между вами было, в ней тоже течёт ихор!

— А что я могу ей теперь предложить? — отрешённо проговорил Холмс, не отрывая немигающего взгляда от пламени в камине. — Такой же обломок ушедших эпох, как наш божественный монарх, давно разочаровавшийся во всём и не умеющий дарить простое ежедневное счастье, на которое так богаты обычные люди? То обстоятельство, что здание моей памяти никогда не обветшает, ничего не меняет. Я так думаю, Джон: если не можешь сделать счастливой — отпусти, не гневи мойр. А в моём существовании и без того есть много бесценного: мои друзья, мои уже раскрытые и ещё нераскрытые дела, мои мозги — и, конечно же, мой…

Оборвав себя на полуслове, он внезапно наклонился к камину и погрузил руку в огонь.

Языки пламени на мгновение сложились в голову саламандры; огненное животное нежно лизнуло ладонь моего друга раздвоенным языком и опять распалось на отдельные ленты и струи, радостно вспыхнув на прощанье.

* * *

Холмс удалился в свою комнату, а я долго ещё сидел, уставившись в камин.

Конечно, я помню длань Зевса, выхватывающую меня из Тартара. И — после полутора суток сложнейшей операции — его слова: «Вот дар тебе за твоё искусство. Но, сам понимаешь, если я когда-нибудь попрошу тебя присмотреть за моим безрассудным кузеном…»

Вот и присматриваем с провинившейся Гестией на пару. Надо бы, кстати, заплатить ей за месяц вперёд, а то стала экономить на угле и завтраках.

Отрывки из книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо»

Поделиться:

«Разве я найду такие слова? О том, как я стреляла, я могу рассказать. А о том, как плакала, нет. Это останется невысказанным. Знаю одно: на войне человек становится страшным и непостижимым. Как его понять?

Анастасия Ивановна Медведкина, рядовая, пулеметчица

***

«До Варшавы дошла… И все пешочком, пехота, как говорится, пролетариат войны. На брюхе ползли… Не спрашивайте больше меня… Не люблю я книг о войне. О героях… Шли мы больные, кашляющие, не выспавшиеся, грязные, плохо одетые. Часто голодные… Но победили!»

Любовь Ивановна Любчик, командир взвода автоматчиков

***

«На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала — дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была!..

Дошла до Берлина. Расписалась на рейхстаге: «Я, Софья Кунцевич, пришла сюда, чтобы убить войну».

Софья Адамовна Кунцевич, старшина, санинструктор стрелковой роты

***

«Жутко вспомнить, каким кошмарным был первый марш. Я готова была совершить подвиг, но не готова была вместо тридцать пятого носить сорок второй размер. Это так тяжело и так некрасиво! Так некрасиво!

Командир увидел, как я иду, вызвал из строя:

— Смирнова, как ты ходишь строевым? Что, тебя не учили? Почему ты не поднимаешь ноги? Объявляю три наряда вне очереди…

Я ответила:

Тогда и выяснилось, что ходить я уже не могла. Ротному сапожнику Паршину дали приказ сшить мне сапоги из старой плащ-палатки, тридцать пятого размера…»

Нонна Александровна Смирнова, рядовая, зенитчица

«Смотрю теперь фильмы о войне: медсестра на передовой, она идет аккуратненькая, чистенькая, не в ватных брюках, а в юбочке, у нее пилоточка на хохолке. Ну, неправда! Разве мы могли вытащить раненого, если бы были такие… Не очень-то в юбочке наползаешь, когда одни мужчины вокруг. А по правде сказать, юбки нам в конце войны только выдали, как нарядные. Тогда же мы получили и трикотаж нижний вместо мужского белья. Не знали, куда деваться от счастья. Гимнастерки расстегивали, чтобы видно было…»

Софья Константиновна Дубнякова, старший сержант, санинструктор

***

«Глаза закрою, все снова перед собой вижу…

Снаряд попал в склад с боеприпасами, вспыхнул огонь. Солдат стоял рядом, охранял, его опалило. Это уже был черный кусок мяса…. Он только прыгает… Подскакивает на одном месте… А все смотрят из окопчиков, и никто с места не сдвинется, все растерялись. Схватила я простыню, подбежала, накрыла этого солдата и сразу легла на него. Прижала к земле. Земля холодная… Вот так… Он покидался, пока разорвалось сердце, и затих…

А тут снова бой начался… Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: «Скорей, сестра. Я еще повоюю». В горячке…»

Ольга Яковлевна Омельченко, санинструктор стрелковой роты

***

Зинаида Васильевна Корж, санинструктор кавалерийского эскадрона

«Люди не хотели умирать… Мы на каждый стон отзывались, на каждый крик. Меня один раненый, как почувствовал, что умирает, вот так за плечо обхватил, обнял и не отпускает. Ему казалось, что если кто-то возле него рядом, если сестра рядом, то от него жизнь не уйдет. Он просил: «Еще бы пять минуток пожить. Еще бы две минутки…» Одни умирали неслышно, потихоньку, другие кричали: «Не хочу умирать!» Ругались: мать твою… Один вдруг запел… Запел молдавскую песню… Человек умирает, но все равно не думает, не верит, что он умирает. А ты видишь, как из-под волос идет желтый-желтый цвет, как тень сначала движется по лицу, потом под одежду… Он лежит мертвый, и на лице какое-то удивление, будто он лежит и думает: как это я умер? Неужели я умер?»

***

«Когда шла война, нас не награждали, а когда кончилась, мне сказали: «Наградите двух человек». Я возмутилась. Взяла слово, выступила, что я замполит прачечного отряда, и какой это тяжелый труд прачек, что у многих из них грыжи, экземы рук и так далее, что девчонки молодые, работали больше машин, как тягачи. У меня спрашивают: «Можете к завтрашнему дню представить наградной материал? Мы еще наградим». И мы с командиром отряда ночь сидели над списками. Многие девчата получили медали «За отвагу», «За боевые заслуги», а одну прачку наградили орденом Красной Звезды. Самая лучшая прачка, она не отходила от корыта: бывало, все уже не имеют сил, падают, а она стирает. Это была пожилая женщина, у нее вся семья погибла».

Валентина Кузьминична Братчикова-Борщевская, лейтенант, замполит полевого прачечного отряда

***

«Привели меня к моему взводу… Солдаты смотрят: кто с насмешкой, кто со злом даже, а другой так передернет плечами — сразу все понятно. Когда командир батальона представил, что вот, мол, вам новый командир взвода, все сразу взвыли: «У-у-у-у…» Один даже сплюнул: «Тьфу!»

А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в живых, меня на руках в мою землянку несли. Они мной гордились.

Апполина Никоновна Лицкевич-Байрак, младший лейтенант, командир саперно-минерного взвода

***

«Были на лесозаготовках, таскали ящики с боеприпасами. Помню, тащила один ящик, так и грохнулась, он тяжелее меня. Это – одно. А второе – сколько трудностей для нас было, как для женщин. Например, такое. Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!» Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась… Представляете?»

Старшина первой статьи Ольга Васильевна Подвышенская

«Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…»

Клара Семеновна Тихонович, старший сержант, зенитчица

***

«После войны… Я жила в коммунальной квартире. Соседки все были с мужьями, обижали меня. Издевались: «Ха-ха-а… Расскажи, как ты там б… с мужиками…» В мою кастрюлю с картошкой уксуса нальют. Всыпят ложку соли… Ха-ха-а…

Демобилизовался из армии мой командир. Приехал ко мне, и мы поженились. Записались в загсе, и все. Без свадьбы. А через год он ушел к другой женщине, заведующей нашей фабричной столовой: «От нее духами пахнет, а от тебя тянет сапогами и портянками».

Так и живу одна. Никого у меня нет на всем белом свете. Спасибо, что ты пришла…»

Екатерина Никитична Санникова, сержант, стрелок

***

«Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: «Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…» Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый…

Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. «Что с тобой?» — «Да ничего. Натанцевалась». А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер».

Клавдия С-ва, снайпер

«Тебе это понятно? Это можно понять сейчас? Я хочу, чтобы ты мои чувства поняла… Без ненависти стрелять не будешь. Это — война, а не охота. Я помню, как на политзанятиях нам читали статью Ильи Эренбурга «Убей его!» Сколько раз встретишь немца, столько раз его убей. Знаменитая статья, ее тогда все читали, заучивали наизусть. На меня она произвела сильное впечатление, у меня в сумке всю войну лежала эта статья и папина «похоронка»… Стрелять! Стрелять! Я должна мстить…»

Валентина Павловна Чудаева, сержант, командир зенитного орудия

***

«Никогда не знаешь своего сердца. Зимой вели мимо нашей части пленных немецких солдат. Шли они замерзшие, с рваными одеялами на голове, прожженными шинелями. А мороз такой, что птицы на лету падали. Птицы замерзали. В этой колонне шел один солдат… Мальчик… У него на лице замерзли слезы… А я везла на тачке хлеб в столовую. Он глаз отвести не может от этой тачки, меня не видит, только эту тачку. Хлеб… Хлеб… Я беру и отламываю от одной буханки и даю ему. Он берет… Берет и не верит. Не верит… Не верит!

Я была счастлива… Я была счастлива, что не могу ненавидеть. Я сама себе тогда удивилась…»

Наталья Ивановна Сергеева, рядовая, санитарка

***

«Пришли в какой-то поселок, дети бегают — голодные, несчастные. Боятся нас… Прячутся… Я, которая клялась, что их всех ненавижу… Я собирала у своих солдат все, что у них есть, что оставалось от пайка, любой кусочек сахара, и отдавала немецким детям. Разумеется, я не забыла… Я все помнила… Но смотреть спокойно в голодные детские глаза я не могла. Ранним утром уже стояла очередь немецких детей около наших кухонь, давали первое и второе. У каждого ребенка через плечо перекинута сумка для хлеба, на поясе бидончик для супа и что-нибудь для второго – каши, гороха. Мы их кормили, лечили. Даже гладили… Я первый раз погладила… Испугалась… Я… Я! Глажу немецкого ребенка… У меня пересохло во рту от волнения. Но скоро привыкла. И они привыкли…»

Софья Адамовна Кунцевич, санинструктор

***

«Я не люблю военных игрушек, детских военных игрушек. Танки, автоматы… Кто это придумал? Мне переворачивает душу… Я никогда не покупала и не дарила детям военных игрушек. Ни своим, ни чужим. Однажды в дом кто-то принес военный самолетик и пластмассовый автомат. Тут же выбросила на помойку… Немедленно!»

Тамара Степановна Умнягина, гвардии младший сержант, санинструктор

Книгу Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо»

можно прочитать здесь.

Приобрести — или .

15 поразительных книг о Великой Отечественной войне

1. «В списках не значился», Борис Васильев

Автор одного из самых известных произведений о Великой Отечественной войне «А зори здесь тихие…» Борис Васильев добровольно отправился на фронт, когда ему было всего 17 лет. Закончив военную карьеру в 1954 году, он стал писателем и посвятил своё творчество войне.

«В списках не значился» — история о тех, чей подвиг остался в памяти, но чьи имена утеряны. О солдатах, которые шли в бой, не рассчитывая на славу. Действия разворачиваются в 1941 году в Бресте — городе, который одним из первых принял на себя удар врага.

Купить книгу

2. «В окопах Сталинграда», Виктор Некрасов

Автор прошёл почти всю войну, и был отправлен домой только после ранения в начале 1945 года. Он участвовал в битве за Сталинград и одним из первых написал о ней книгу.

Повесть «В окопах Сталинграда» вышла в 1946 году и поразила читателей свой честностью. Главный герой попадает в город незадолго до наступления немцев и успевает застать мирную жизнь людей, которые и не подозревают о том, что им вскоре придётся испытать.

Купить книгу

3. «Седьмая симфония», Тамара Цинберг

Отец писательницы был известным публицистом и знатоком еврейской литературы. В их семье книги почитались, поэтому, когда у Тамары была возможность покинуть блокадный Ленинград, она ей не воспользовалась, так как не могла бросить семейный архив. Именно этому сложному и страшному периоду посвящена повесть «Седьмая симфония».

Главная героиня, девочка-подросток, спасает новорождённого, от которого отказалась мать. Цинберг вложила в образ девочки то, каким видела город — стойким, храбрым и несломленным.

Купить книгу

4. «Молодая гвардия», Александр Фадеев

Книга написана на основе реальных событий в городе Краснодон. Александр Фадеев восстановил историю подпольной организации «Молодая гвардия», которая оказывала сопротивление немецким оккупантам. В неё входили совсем молодые парни, которые боролись до конца, но враг оказался сильнее. Фадеев бережно работал с документами и опрашивал жителей города, прежде чем создать произведение о героическом подвиге подростков, чтобы тот не остался незамеченным.

Купить книгу

5. «Повесть о настоящем человеке», Борис Полевой

Борис Полевой во время Великой Отечественной войны работал корреспондентом и даже взял себе псевдоним, отражающий этот период жизни. Но в историю автор вошёл благодаря своей художественной прозе. Она освещает события, свидетелем которых являлся писатель.

«Повесть о настоящем человеке» рассказывает о храбром и волевом лётчике Алексее Мересьеве. Несмотря на то что он лишился обеих ног, герой находит в себе силы продолжать борьбу не только за свою жизнь, но и с фашистским врагом.

Купить книгу

6. «Судьба человека», Михаил Шолохов

С началом войны жизнь главного героя полностью меняется. Он оставляет работу и семью и отправляется на фронт. Вскоре его берут в плен фашисты и отправляют в концлагерь. Лишь чудом военному удаётся выжить и сбежать. Но тяготы преследуют его даже по возвращении домой.

Книга основана на судьбе реального человека, которого встретил Шолохов. Писатель настолько проникся историей, что решил посвятить ей своё произведение.

Купить книгу

7. «У войны не женское лицо», Светлана Алексиевич

Нобелевский лауреат Светлана Алексиевич собрала в своей книге истории девушек и женщин, прошедших войну. Они отправлялись на фронт, укрепляли тыл, боролись с врагом и переносили нечеловеческие условия.

Книга отражает одну простую мысль: в войне нет ничего естественного. Вокруг только боль, страх, слёзы и грязь. А в головах людей лишь одна надежда и мечта — выжить.

Купить книгу

8. «Прокляты и убиты», Виктор Астафьев

Писатель ушёл на фронт добровольцем, когда ему было всего 18 лет. Пережитое убедило Астафьева в том, что война — это преступление против всего разумного, что есть на земле.

В романе «Прокляты и убиты» автор показывает путь молодых испуганных призывников, которым предстоит стать храбрыми и сильными солдатами. Только помимо фашистов в их жизни есть и другие враги — зверские командиры, голод, страх и болезни.

Купить книгу

9. «Живые и мёртвые», Константин Симонов

Симонов отправился на фронт в качестве корреспондента газеты «Боевое знамя», стал участником наступления Красной армии и дошёл до Берлина. Во время войны автор вёл дневник, который затем лёг в основу трилогии «Живые и мёртвые».

Первая одноимённая часть цикла показывает самое начало войны глазами непосредственного участника. Поэтому тут есть место как героизму, так и простым человеческим чувствам — любви, дружбе и страху.

Купить книгу

10. «Горячий снег», Юрий Бондарев

Враги уже подошли к Сталинграду, и к ним спешит подкрепление. Помешать им дойти до города предстоит двум артиллерийским взводам. Солдаты должны дать отпор сотням немецких танков, ведь от результата этого противостояния зависит исход Сталинградской битвы.

На фоне сражения Бондарев показывает отношения между очень разными людьми, которых свела война. Борьба и вера в победу объединяют их, несмотря на разногласия.

Купить книгу

11. «Момент истины», Владимир Богомолов

У романа есть и другие названия, например «В августе сорок четвёртого…». Это одно из самых известных произведений о Великой Отечественной войне. Его перевели на десятки языков, а общий тираж превысил миллион экземпляров.

На территории уже освобождённой от врага Белорусской ССР располагаются немецкие шпионы, добывающие ценную информацию. Оперативно-розыскной группе СМЕРШ предстоит найти и обезвредить агентов. В книге показаны не только бои и военные действия, но и тонкая аналитическая работа контрразведчиков.

Купить книгу

12. «Блокадная книга», Алесь Адамович и Даниил Гранин

Алесь Адамович воевал в составе партизанского отряда. Даниил Гранин был в танковых войсках. Писатели объединились, чтобы рассказать историю осаждённого Ленинграда.

«Блокадная книга» в первую очередь история невероятного героизма, но не того, что показывают в фильмах о неуязвимых воинах. Жители совершали подвиг каждый день тем, что выживали и не сдавались, защищая свой город. Они изливали свои уставшие души в дневниках и устных пересказах. Авторы собрали эти истории и сохранили память о людях, на чью долю выпали суровые испытания войной, голодом и смертью.

В издание 2017 года вошли архивные фотографии блокадных лет.

Купить книгу

13. «Сотников», Василь Быков

Василь Быков сам участвовал в боях и написал о них множество повестей. «Сотников» примечателен тем, что автор стирает грань между чёрным и белым, добром и злом. Быков показывает, что на войне не так просто отделить друга от врага. Тот, кто ещё вчера был с героем заодно, сегодня может оказаться его палачом.

Два солдата попадают в плен, но у каждого свой путь. Вскоре жизнь одного оказывается в руках второго. Повесть фокусируется на внутреннем выборе, который на фоне войны перерастает в муки совести и попытки, не всегда удачные, сохранить достоинство.

Купить книгу

14. «Жизнь и судьба», Василий Гроссман

Книга «Жизнь и судьба» была опубликована только через 28 лет после создания. В 1961 году рукопись конфисковали и запретили издавать с формулировкой «антисоветская». В этом романе Гроссман проводит параллели между идеологиями Германии и СССР. Но на самом деле писатель ищет истоки зла, которые привели к страшной и беспощадной войне.

В центре сюжета семья Шапошниковых и их знакомые, чьи судьбы витиевато переплетаются. В их жизнь врываются Сталинградская битва, бомбардировки и обстрелы. Но многим удаётся сохранить человечность и доброту, например советскому и немецкому солдатам, которые в одном окопе спасаются от пуль.

Купить книгу

15. «Сын полка», Валентин Катаев

В повести Катаев поднимает страшную тему детей во время войны. Книга написана в 1944-м, когда до Дня Победы оставался ещё целый год.

У главного героя Вани Солнцева погибла вся семья: родителей убили немцы, а жизни бабушки и сестры отнял голод. Но мальчик не желает отсиживаться в тылу, он хочет служить Родине. Двенадцатилетний сирота становится солдатом. Повесть местами горькая и печальная, но не лишена юмора и доброты. Это отражает двойственность натуры героя.

Купить книгу

Проза Великой Отечественной войны.

Литература Великой Отечественной войны.

Военная проза

Военную прозу ( и поэзию) принято делить на несколько групп.

  • К первой группе относятся произведения, созданные непосредственно во время войны.
  • Ко второй группе – произведения о войне, написанные после войны участниками или очевидцами военных событий.
  • К третьей группе относят произведения, созданные спустя многие десятилетия участниками ВОв или людьми, которые родились уже в послевоенное время.

Произведения о войне 1941 – 1945 годов

  • Произведения о войне 1941 – 1945 годов создаются и в наши дни. Для них характерно, с одной стороны, стремление объективно оценить и представить события, с другой – желание переосмыслить их, увидеть по-новому.

Военная проза военных и послевоенных лет

  • В военные годы создавалось большое число поэтических произведений, посвященных войне. Их главная цель – поддержать народ и призвать его на защиту Родины.

И та, что сегодня прощается с милым,

Пусть боль свою в силу она переплавит.

Мы детям клянемся, клянемся могилам,

Что нас покориться никто не заставит, —

пишет А. Ахматова в 1941 году.

Хронология прозы о войне

1943 –1969 – Шолохов Михаил «Они сражались за Родину»;

1945, 1951 – Фадеев Александр «Молодая гвардия»;

1946 – Симонов Константин «Солдатами не рождаются»; Некрасов Виктор «В окопах Сталинграда»;

1946 – Полевой Борис «Повесть о настоящем человеке»; Платонов Андрей «Возвращение»;

1956 – Шолохов Михаил «Судьба человека»;

1957 – Бондарев Юрий «Батальоны просят огня»;

1963 – Воробьев Константин «Убиты под Москвой»; Смирнов Сергей «Брестская крепость»,

1968 – Васильев Борис «А зори здесь тихие…»;

1969 – Носов Евгений «Красное вино победы»; Бондарев Юрий «Горячий снег»;

1972 – Быков Василь » Обелиск», «Дожить до рассвета»;

1979 – Бакланов Георгий » Навеки – девятнадцатилетние».

Берргольц Ольга Федоровна (1910-1975), русская писательница.

В блокадном Ленинграде

  • Все 900 дней блокады провела в осажденном Ленинграде. От истощения была на грани смерти, похоронила мужа. Обладая редкой щедростью души и даром сопереживания, постоянно выступала по радио, поддерживая дух блокадников собственным примером бескорыстия и отваги. Поэма «Февральский дневник» (1942) о мужестве ленинградцев принесла ей широкую известность; поэма «Твой путь» (1945) эту известность упрочила.

Виктор Некрасов «В окопах Сталинграда»

  • В 1946 году появилось произведение – без преувеличения – ставшее вехой в военной прозе, — повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», благосклонно принятая властями и многократно в те годы переиздававшаяся. Эта повесть В. Некрасова выразила честную и нестареющую правду о пережитом солдатами в пору военного лихолетья.
  • «В окопах Сталинграда» — первое в нашей литературе произведение не о войне, а изнутри войны, рассказ не наблюдателя, а ее участника, находившегося на переднем крае.
  • К.М. Симонов и А. А. Бек, В. П. Гроссман и А. П. Платонов считали, что она стоит в первом ряду лучших произведений о Великой Отечественной войне, что это одно из самых высоких достижений нашей литературы.

Гуманистический пафос послевоенных произведений о войне

  • Следующая веха в движении военной темы – рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека» (1956). После войны Шолохов-публицист отдал щедрую дань официозной государственной идеологии, однако «оттепель» отметил произведением довольно высокого достоинства — рассказом «Судьба человека» (1956). Обыкновенный человек, типично шолоховский герой, предстал в подлинном и не осознанном им самим моральном величии. Такой сюжет не мог появиться в «первую послевоенную весну», к которой приурочена встреча автора и Андрея Соколова: герой был в плену, пил водку без закуски, чтобы не унизиться перед немецкими офицерами, — это, как и сам гуманистический дух рассказа, было отнюдь не в русле официальной литературы, взращенной сталинизмом. «Судьба человека» оказалась у истоков новой концепции личности, шире — нового большого этапа в развитии литературы.

Васильев Борис Львович

Юрий Васильевич Бондарев

  • БОНДАРЕВ Юрий Васильевич (р. 15 марта 1924), русский писатель, Герой Социалистического Труда (1984); Ленинская премия (1972), Государственные премии СССР (1977, 1983).
  • Представитель так называемой «лейтенантской прозы». В повести «Батальоны просят огня» (1957), романе «Горячий снег» (1969) — война глазами рядового участника, психология человека на войне, его нравственные достоинства, раскрывающиеся в напряженных драматических ситуациях. В романах «Тишина» (1962), «Берег» (1975), «Выбор» (1980) — осмысленная неотторжимость судьбы человека от судьбы страны, сложные жизненные коллизии людей военного поколения. Прозаический цикл «Мгновенья» (1981-1987). Роман «Бермудский треугольник» (2000). Работы для театра и кино (в участие в создании киноэпопеи «Освобождение», 1970-1972).

Писатели «второй войны»

В творчестве писателей-фронтовиков, в их произведениях 50-60-х годов, по сравнению с книгами предшествующего десятилетия, усиливался трагический акцент в изображении войны.

«А зори здесь тихие» — одно из любимых произведений о войне

На военных повестях Бориса Львовича Васильева воспиталось целое поколение молодежи. Всем запомнились светлые образы девушек, соединивших в себе правдолюбие и стойкость.

Заключение

  • Книги о войне привлекают нас не только потому, что в них отражены священные трагические страницы нашей истории. Они помогают нам многое понять в повседневной многоликости «мирного» времени. Интересно в этой связи суждение писателя К. Симонова, высказанное им в одном из писем, датированном 1966 г.: «Мне кажется, что книги о войне люди, ее не пережившие, читают, когда в этих книгах есть какие-то человеческие, психологические, нравственные проблемы, которые относятся не только к войне, а просто обнажаются во время войны с особенной силой волнуют не только поколение, прошедшее войну, но и поколение, не бывшее на войне».

В память о Великой победе в Великой войне

В память о Великой победе в Великой войне
«Внимание, говорит Москва! 8 мая 1945 года в Берлине представителями Германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершилась! Германия полностью разгромлена. Вечная память павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» — именно эти слова звучали во всех радиоприемниках нашей страны в далеком 1945 году. Их произносил, ставший всем родным за годы войны, Юрий Левитан – диктор Советского союза. Война окончена. Люди ликовали и радовались. Пришел конец Великой отечественной войне, и она завершилась Великой победой! Безмерная радость была как на фронте, так и в тылу. Люди плакали, и это были слезы радости и облегчения. Не просто так написаны слова знаменитой песни «День победы» (композитор Тухманов Д.Ф., поэт Харитонов В.Г.) – «Это праздник с сединою на висках. Это радость со слезами на глазах». Ура! Победа! Не хватит никаких слов, чтоб описать, что же чувствовали люди спустя четыре года кровавой войны и вот оно – наконец-то мир.
О Великой отечественной войне снято множество фильмов, написано много песен и книг. Но только те, кто выжил в страшные военные годы, может поистине понять правду о войне, понять ту невосполнимую цену победу. Нам же остается лишь помнить – помнить о Великой войне и о Великой победе, и стараться жить в мире. Ведь нет ничего страшнее войны и голода. Да, именно голода. Кто-то скажет, что я не права. Но думаю, люди пережившие войну, со мной согласятся.
Вся провизия отправлялась на фронт, тыл голодал. Бесчисленное множество людей пали на поле брани, но и тысячи людей, если не миллионы, погибли от голода…Блокада Ленинграда. Невозможно описать, что пришлось пережить людям за 872 дня оккупации города… Да и не нужно. Вместо хлеба опилки, недостаток чистой воды, ели все, что можно и нельзя было съесть. Когда блокаду прорвали, первым делом завезли кошек. Не смейтесь. В городе почти не было кошек, их съели. Как только блокаду прорвали, вышел приказ: «Выписать из Ярославской области и доставить в Ленинград дымчатых кошек». Эти кошки считались лучшими крысоловами. Кошка – значит победа. Крысы съедали провизию, которой и так было не много. От крыс распространялась зараза, и начинались эпидемии. Только кошки могли спасти город, и они выполнили свою задачу превосходно.
Но не только кошки стали героями войны. Конечно же, я говорю о собаках. Стоит отдать и им дань благодарности. Более 60 тыс. четвероногих солдат сражались на полях великой отечественной войны. Они жертвовали собой, бросаясь под вражеские танки, они выносили раненых из-под шквального обстрела, они передавали депеши, даже предупреждали о приближении военной авиации. Чуткий слух собаки позволял ей услышать истребитель за 20 мин до того как он появлялся на радарах. Собаки могли пробраться незамеченными туда, где у человека не было шансов.
Собаки даже могли быть диверсантами. Овчарка Дина – собака-диверсант. Ей удалось взорвать эшелон противника. Собака выскочила на железнодорожный путь и бросила мину, а сама успела отпрыгнуть в сторону. Были и собаки-санитары, с медицинской сумкой они подползали к раненому и терпеливо ждали, пока человек перевяжет рану, только потом собака отправлялась к следующему раненому.
Конечно же, главными героями войны стали люди… Наши дедушки и бабушки, прадедушки и прабабушки. Кто-то из них воевал, кто-то только родился. Одни шли в передовых войсках с оружием наперевес, другие строили танки и делали ружья. Кто заботился о провизии, а кто не спал ночей, спасая раненых в госпитале. Многие пали в первые месяцы войны, другие дошли до конца. Одни умирали на подступах к рейхстагу, другим повезло больше, и они встречали на улицах Берлина Великую победу. К сожалению, не все судьбы этих людей оказались благополучны. Кто-то не прожил и нескольких месяцев после окончания войны… Сказались ранения… Многие люди не смогли вернуться в родные места. Некоторые потеряли память или были контужены. Другие боялись возвращаться после плена, хотя ни слова не сказали против своей страны. Война отразилась на жизнях всех людей без исключения. Сколько осталось сирот и беспризорных. Сколько мужей и сыновей уже никогда не вернутся домой. Сколько матерей умерли, отдав последний кусок хлеба детям. Сотни, тысячи, миллионы…
Мы помним… Пока еще помним о них, о тех, кто выжил, но с каждым днем ветеранов все меньше. Время берет свое. Настанет момент, когда на земле не останется ни одного человека, кто бы мог сказать, что действительно помнит Великую отечественную войну. Но мы не можем забыть. Мы не имеем такого права. Наша память – наша защита от войны и наш ключ к мирному небу. Пока мы помним – мы люди.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *