Бремя страстей человеческих, стр. 1

Сомерсет Моэм

БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

День занялся тусклый, серый. Тучи повисли низко, воздух был студеный — вот-вот выпадет снег. В комнату, где спал ребенок, вошла служанка и раздвинула шторы. Она по привычке окинула взглядом фасад дома напротив — оштукатуренный, с портиком — и подошла к детской кроватке.

— Вставай, Филип, — сказала она.

Откинув одеяло, она взяла его на руки и снесла вниз. Он еще не совсем проснулся.

— Тебя зовет мама.

Отворив дверь в комнату на первом этаже, няня поднесла ребенка к постели, на которой лежала женщина. Это была его мать. Она протянула к мальчику руки, и он свернулся калачиком рядом с ней, не спрашивая, почему его разбудили. Женщина поцеловала его зажмуренные глаза и худенькими руками ощупала теплое тельце сквозь белую фланелевую ночную рубашку. Она прижала ребенка к себе.

— Тебе хочется спать, детка? — спросила она.

Голос у нее был такой слабый, что, казалось, он доносится откуда-то издалека. Мальчик не ответил и только сладко потянулся. Ему было хорошо в теплой, просторной постели, в нежных объятиях. Он попробовал стать еще меньше, сжался в комочек и сквозь сон ее поцеловал. Глаза его закрылись, и он крепко уснул. Доктор молча подошел к постели.

— Дайте ему побыть со мной хоть немножко, — простонала она.

Доктор не ответил и только строго на нее поглядел. Зная, что ей не позволят оставить ребенка, женщина поцеловала его еще раз, провела рукой по его телу; взяв правую ножку, она перебрала все пять пальчиков, а потом нехотя притронулась к левой ноге. Она заплакала.

— Что с вами? — спросил врач. — Вы устали.

Она покачала головой, и слезы покатились у нее по щекам. Доктор наклонился к ней.

— Дайте его мне.

Она была слишком слаба, чтобы запротестовать. Врач передал ребенка на руки няньке.

— Положите его обратно в постельку.

— Сейчас.

Спящего мальчика унесли. Мать рыдала, уже не сдерживаясь.

— Бедняжка! Что с ним теперь будет!

Сиделка пробовала ее успокоить; выбившись из сил, женщина перестала плакать. Доктор подошел к столу в другом конце комнаты, где лежал прикрытый салфеткой труп новорожденного младенца. Приподняв салфетку, врач поглядел на безжизненное тельце. И, хотя кровать была отгорожена ширмой, женщина догадалась, что он делает.

— Мальчик или девочка? — шепотом спросила она у сиделки.

— Тоже мальчик.

Женщина ничего не сказала. В комнату вернулась нянька. Она подошла к больной.

— Филип так и не проснулся, — сказала она.

Воцарилось молчание. Доктор снова пощупал у больной пульс.

— Пожалуй, пока я здесь больше не нужен, — сказал он. — Зайду после завтрака.

— Я вас провожу, — предложила сиделка.

Они молча спустились по лестнице в переднюю. Доктор остановился.

— Вы послали за деверем миссис Кэри?

— Да.

— Как вы думаете, когда он приедет?

— Не знаю, я жду телеграмму.

— А что делать с мальчиком? Не лучше ли его куда-нибудь пока отослать?

— Мисс Уоткин согласилась взять его к себе.

— А кто она такая?

— Его крестная. Как по-вашему, миссис Кэри поправится?

Доктор покачал головой.

Неделю спустя Филип сидел на полу гостиной мисс Уоткин в Онслоу Гарденс. Он рос единственным ребенком в семье и привык играть один. Комната была заставлена громоздкой мебелью, и на каждой оттоманке лежало по три больших пуфа. В креслах тоже лежали подушки. Филип стащил их на пол и, сдвинув легкие золоченые парадные стулья, построил затейливую пещеру, где мог прятаться от притаившихся за портьерами краснокожих. Приложив ухо к полу, он прислушивался к дальнему топоту стада бизонов, несущихся по прерии. Дверь отворилась, и он затаил дыхание, чтобы его не нашли, но сердитые руки отодвинули стул, и подушки повалились на пол.

— Ах ты, шалун! Мисс Уоткин рассердится.

— Ку-ку, Эмма! — сказал он.

Няня наклонилась, поцеловала его, а потом стала отряхивать и убирать подушки.

— Мы домой поедем? — спросил он.

— Да, я пришла за тобой.

— У тебя новое платье.

Шел 1885 год, и женщины подкладывали под юбки турнюры . Платье было сшито из черного бархата, с узкими рукавами и покатыми плечами; юбку украшали три широкие оборки. Капор тоже был черный и завязывался бархотками. Няня не знала, как ей быть. Вопрос, которого она ждала, не был задан, и ей не на что было дать заранее приготовленный ответ.

— Почему же ты не спрашиваешь, как поживает твоя мама? — не выдержала она наконец.

— Я позабыл. А как поживает мама?

Теперь уже она могла ответить:

— Твоей маме хорошо. Она очень счастлива.

— Да?

— Мама уехала. Ты ее больше не увидишь.

Филип ничего не понимал.

— Почему?

— Твоя мама на небе.

Она заплакала, и Филип, хоть и не знал, в чем дело, заплакал тоже. Эмма — высокая, костистая женщина со светлыми волосами и грубоватыми чертами лица — была родом из Девоншира и, несмотря на многолетнюю службу в Лондоне, так и не отучилась от своего резкого говора. От слез она совсем растрогалась и крепко прижала мальчика к груди. Она понимала, какая беда постигла ребенка, лишенного той единственной любви, в которой не было и тени корысти. Ей казалось ужасным, что он попадет к чужим людям. Но немного погодя она взяла себя в руки.

— Тебя дожидается дядя Уильям, — сказала она. — Сходи попрощайся с мисс Уоткин, и мы поедем домой.

— Я не хочу с ней прощаться, — ответил он, почему-то стыдясь своих слез.

— Ну ладно, тогда сбегай наверх и надень шляпу.

Он принес шляпу. Эмма ждала его в прихожей. Из кабинета позади гостиной раздались голоса. Филип в нерешительности остановился. Он знал, что мисс Уоткин и ее сестра разговаривают с приятельницами, и подумал — мальчику было всего девять лет, — что, если он к ним зайдет, они его пожалеют.

— Я все-таки пойду попрощаюсь с мисс Уоткин.

— Вот молодец, сходи, — похвалила его Эмма.

— Ты сперва им скажи, что я сейчас приду.

Ему хотелось получше обставить прощание. Эмма постучала в дверь и вошла. Он услышал, как она говорит:

— Филип хочет с вами проститься.

Разговор сразу смолк, и Филип, прихрамывая, вошел в кабинет. Генриетта Уоткин была краснолицая, тучная дама с крашеными волосами. В те дни крашеные волосы были редкостью и привлекали всеобщее внимание; Филип слышал немало пересудов на этот счет у себя дома, когда крестная вдруг изменила свою окраску. Жила она вдвоем со старшей сестрой, которая безропотно смирилась со своими преклонными годами. В гостях у них были две незнакомые Филипу дамы; они с любопытством разглядывали мальчика.

— Бедное мое дитя, — произнесла мисс Уоткин и широко раскрыла Филипу объятия.

Она заплакала. Филип понял почему она не вышла к обеду и надела черное платье. Ей было трудно говорить.

— Мне надо домой, — прервал наконец молчание мальчик.

Он высвободился из объятий мисс Уоткин, и она поцеловала его на прощание. Потом Филип подошел к ее сестре и простился с ней. Одна из незнакомых дам спросила, можно ли ей тоже его поцеловать, и он степенно разрешил. У него хоть и текли слезы, но ему очень нравилось, что он причина такого переполоха; он с удовольствием побыл бы еще, чтобы его опять приласкали, но почувствовал, что мешает, и сказал, что Эмма, наверно, его дожидается. Мальчик вышел из комнаты. Эмма спустилась в помещение для прислуги поговорить со своей знакомой, и он остался ждать ее на площадке. До него донесся голос Генриетты Уоткин:

— Его мать была моей самой близкой подругой. Никак не могу примириться с мыслью, что она умерла.

— Не надо было тебе ходить на похороны, Генриетта! — сказала сестра. — Я так и знала, что ты вконец расстроишься.

В беседу вмешалась одна из незнакомых дам:

— Бедный малыш! Остался круглым сиротой — вот ужас! Он, кажется, еще и хромой?

Чарльз Стрикленд — гениальный художник, дауншифтер

Чарльз Стрикленд — человек, которого обуяла страсть к творчеству, и которого хватило смелости оставить ради нее свою прежнюю «сытую» жизнь.

Чарльза Стрикленд работал биржевым маклером. Много не зарабатывал, но и не нуждался. Его доходов хватало, чтобы обеспечить средний достаток своей жене и детям. Он казался обычным скучным человеком, пока вдруг не совершил весьма странный поступок (в глазах окружающих).

Чарльз бросил работу и семью и, сбежав от прежней жизни в буквальном смысле этого слова, поселился в дешево парижском отеле, стал заниматься живописью и пить абсент. Он вдруг превратился в сумасбродного художника, которому было наплевать на все, кроме своих картин.

Стрикленд словно обезумел. Ему было безралично, на какие средства будет жить его семья, как посмотрят это его друзья и родственники. Ему не нужны были деньги и слава. Единственное, чему он придавал смысл, было творчество. При этом ему было не важно оценит общество его картины или нет. Он просто осознал, что не может не рисовать и полностью отдался искусству.

После развода Чарльз Стрикленд стал жить жизнью бедного художника, то есть совершенствовать свое мастерство и перебиваться случайными заработками, часто оставаясь без ужина.

Художники не видели в нем мастера и единственным человеком, разглядевшим его талант, был Дирк Стрев (посредственный живописец). Когда Стрикленд заболел (от своего образа жизни), то Дирк приютил его, несмотря на презрение, которое больной не стеснялся выражать в отношении своего спасителя.

Циничный Стрикленд, видя, что жена Дирка, Бланш, преклоняется перед его личностью, совратил ее (ради портрета). Нарисовав Бланж в обнаженным виде, излечившийся Стрикленд бросил ее. Бланн от отчаяния покончила собой страшным способом (выпила кислоты), но бывший маклер не выразил никого сожаления (настолько ему был не важен мир вне его работы).

После этого, Стрикленд продолжил жизнь бродяги и, через некоторое время, уехал на Гаити, где женился на туземке и продолжить рисовать. Там он заболел проказой и умер. Но перед смертью он создал главный шедевр своей жизни, расписав стены хижины. После его смерти хижину, по его завещанию, сожгли.

Чарльз не был чем-то вроде Энди Уорхола с его поп арт картинами, созданными для привлечения внимания широкой публики. Его работы позволяли увидеть мир в новой, невиданном доселе ракурсе.

…От пола до потолка стены покрывала странная и сложная по композиции живопись. Она была неописуемо чудесна и таинственна. У доктора захватило дух. Чувства, поднявшиеся в его сердце, не поддавались ни пониманию, ни анализу. Благоговейный восторг наполнил его душу, восторг человека, видящего сотворение мира. Это было нечто великое, чувственное и страстное; и в то же время это было страшно, он даже испугался. Казалось, это сделано руками человека, который проник в скрытые глубины природы и там открыл тайны — прекрасные и пугающие. Руками человека, познавшего то, что человеку познать не дозволено. Это было нечто первобытное и ужасное. Более того — нечеловеческое…

Как уже стало ясно, прообразом Чарльза Стрикленда послужил Поль Гоген.

Чарльз так бы и остался неизвестным человеком, но известный критик Морис Гюре написал о нем статью, что прославило его работы. Его картины открыли чуть ли не новое направление в искусстве и повели за собой множество последователей.

3. 063. Уильям Сомерсет Моэм, Бремя страстей челов

3.063. Уильям Сомерсет Моэм, «Бремя страстей человеческих»
Уильям Сомерсет Моэм
(1974—1965)
Английский писатель, по популярности не уступающий Ч. Диккенсу, неутомимый путешественник, Уильям Сомерсет Моэм (1974—1965) известен как автор 23 пьес («Леди Фредерик», «Верная жена», «Круг», «Наши лучшие» и др.), 21 романа («Луна и грош», «Пироги и пиво», «Театр» и др.), 7 сборников рассказов, среди которых много хрестоматийных шедевров («Дождь», «Непокоренная», «На окраине империи», «Заводь», «Санаторий», «Записка» и др.), биографической книги «Подводя итоги», многих путевых очерков и эссе, по преимуществу на литературные темы («Переменчивое настроение», «Великие писатели и их романы» и др.).
Высшим достижением писателя стал его «роман воспитания» «Of Human Bondage» — «Бремя страстей человеческих» (1915).
«Бремя страстей человеческих»
(1915)
Критики единодушно отмечали, что по художественной манере Моэм реалист до мозга костей, обладающий «выразительным моэмовским стилем», который невозможно спутать больше ни с каким другим. В своей прозе писатель стремился к безукоризненному изложению фабулы, к правдивости и простоте; а еще был уверен, «чем более интеллектуальную занимательность предлагает роман, тем он лучше». При этом особое внимание Моэм обращал на нравственность текста.
«Бремя страстей человеческих» — во многом автобиографическое произведение. Правда, писатель уверял, что это «роман, а не автобиография: хотя в нем есть много автобиографических деталей, вымышленных гораздо больше».
Так ли это — одному Моэму знать, но его герой во многом повторил путь автора.
Осиротевший в десять лет и отданный на попечение равнодушному к нему дяде, будущий писатель испытал страшное одиночество, усугубленное врожденным заиканием. Эти детские переживания Моэм бережно перенес в свой роман, и они стали лучшими страницами в мировой романистике, посвященными одиночеству ребенка.
Поступив в медицинскую школу при лондонской больнице, Моэм за три года углубленной практики в больничных палатах постиг не только причины болезней, но и причины разлада в человеческой душе. Телесные недуги он научился лечить врачебными способами, а духовные, свои и чужие, — литературой.
«Я не знаю лучшей школы для писателя, чем работа врача», — признался позднее Моэм, подтвердив это предельной искренностью, с которой он раскрыл в своем романе драму души.
«Бремя страстей человеческих» — не просто название, это сквозная тема, проходящая через все творчество Моэма.
Главный герой книги — Филип Кэри — мучительно ищет свое призвание и смысл жизни. Он нашел их, утратив многие свои юношеские иллюзии. В девять лет (действие начинается в 1885 г.) осиротевшего Филипа без особого восторга взял на воспитание его дядя-священник, проживавший в Блэкстебле.
Над хромым от рождения подростком безжалостно издевались его одноклассники. Страдая от одиночества, он находил утешение лишь среди книг. После окончания королевской школы Кэри поступил в университет в Гейдельберге (Германия), сдружился с соотечественником Хэйуордом, позером и идеалистом, которого хлебом не корми — дай поболтать о религии и литературе.
Эти азартные споры не могли не оставить следа в душе юноши, религиозность которого подвергалась непрерывному испытанию, и ничего удивительного, что Филип вполне с тенденцией времени разуверился в Боге и уверовал только в собственные силы.
После курса обучения Филип вернулся в Англию и по настоянию дяди стал обучаться в Лондоне профессии присяжного бухгалтера. С трудом выдержав год, он с радостью откликнулся на зов Хэйуорда и покатил в Париж, где стал вести богемный образ жизни, поступил в художественную студию «Амитрино», занялся живописью.
Юноше «покровительствовала» невзрачная и бесталанная Фанни, влюбленная в него. Кэри проигнорировал ее чувства, и девушка покончила с собой. Это внесло в потрясенную душу молодого человека чувство вины и сомнения в своих способностях к живописи. Учитель не стал разуверять начинающего художника, более того, посоветовал ему вообще бросить занятия живописью.
Филип покинул Париж и поступил в институт при больнице св. Луки в Лондоне. В кафе студент познакомился с официанткой по имени Милдред, особой глупой и вульгарной. Девица была хоть и дурна, но с гонором, и когда Кэри, влюбившись в нее, готов уже был жениться, она отказала ему, сообщив глубоко уязвленному поклоннику, что выходит замуж за другого.
Молодость взяла свое, новая симпатия — Нора только-только исцелила душевные раны Филипа, как вновь появилась Милдред. Банальная история: барышня забеременела, а ее ухажер оказался женатым. Кэри, оставив Нору, вновь прилепился к Милдред. Та вскоре родила девочку, тут же отдала малышку на воспитание, а сама спуталась с приятелем Филипа — Гриффитсом. Тот, впрочем, быстро расстался с ней. Милдред покатилась по наклонной и стала проституткой.
Филип, оскорбленный в лучших своих чувствах, уверовал в фатализм; от мрачных мыслей спасала учеба да работа ассистентом в амбулатории. Сблизившись с одним из своих пациентов, Ательни, Кэри стал бывать у него в гостях и привязался к нему и его семье.
Однако Милдред не думала оставлять молодого человека в покое. Из жалости, не испытывая более к прежней любви никаких чувств, Кэри приютил девицу с ее дочерью у себя. Он предложил Милдред место прислуги, думая тем самым увести ее с порочного пути, но женщина вовсе не желала этого. Безуспешно попытавшись соблазнить молодого человека, Милдред в гневе покинула дом, захватив дочку.
Вздумав играть на бирже, Кэри потерял все свои сбережения, вынужден был бросить мединститут и съехать с квартиры. Какое-то время он голодал, ночевал на улице, пока не устроился на работу в мануфактурный магазин. Там его застала весть о смерти Хэйуорда, а также письмо от заболевшей Милдред.
Навестив подругу, Филип с болью узнал, что ее дочь умерла, а сама женщина, вернувшись к занятиям проституцией, заразилась сифилисом. Это переполнило чашу терпения Кэри и поставило точку в романтической поре его жизни.
Получив наследство после смерти дяди, Филип вернулся в институт, окончил его и устроился на работу ассистентом к успешному доктору. Юность закончилась, а с ней и пора терзаний — Кэри женился на славной дочери Ательни, Салли, без страстной любви, но с добрыми чувствами. Он даже примирился со своей хромой ногой.
Необычайная ясность и простота романа, тонкая самоирония автора привлекли миллионы читателей во всем мире, а вот для интеллигентской элиты они стали, что кость в горле. Но Моэм твердо стоял на своих эстетических позициях: «Я отказываюсь верить, что красота — это достояние единиц, и склонен думать, что искусство, имеющее смысл только для людей, прошедших специальную подготовку, столь же незначительно, как те единицы, которым оно что-то говорит. Подлинно великим и значительным искусством могут наслаждаться все. Искусство касты — это просто игрушка».
Да и что нам элита? Т. Драйзер, например, восхищенный романом, назвал Моэма «великим художником», а книгу — «творением гения», сравнив ее с бетховенской симфонией, а Т. Вулф отнес «Бремя страстей человеческих» к лучшим романам нашего времени, отметив при этом, что «книга эта родилась прямо из нутра, из глубин личного опыта».
В 1960-х гг. Моэм существенно сократил роман. В русском переводе он получил и сокращенное название «Бремя страстей».
«Бремя страстей человеческих» на русский язык перевели Е. Голышева и Б. Изаков.
Роман был трижды экранизирован — в 1934, 1946 и 1964 гг.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *