«Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» митрополита Серафима Чичагова: особенности эпической формы

В России XIX века сословные традиции в значительной степени определяли образ жизни, интересы и деятельность человека. Границы сословий были трудно преодолимыми: дворянство и духовенство жили в своих замкнутых мирах, лишь немногим удавалось достичь успеха и на светском, и на духовном поприще. Леонид Михайлович Чичагов прожил в этом отношении крайне необычную жизнь. Родился он в 1856 году в известной военной аристократической фамилии, стал артиллеристом, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Он был отмечен многими наградами, в том числе орденом Почетного легиона. Свою литературную деятельность он начинал как военный историк. Им были опубликованы несколько книг, посвященных Русско-турецкой войне, архив и биография его прадеда адмирала Павла Васильевича Чичагова, исследование по истории французской артиллерии. Он был автором работ по медицине: его система оздоровления, хотя и научно устарела, но до сих пор популярна.

Казалось бы, что светская карьера Л. М. Чичагова складывалась как нельзя лучше, но в возрасте 35 лет он принимает решение стать священником и буквально начинает жизнь заново: в иной социальной среде, с новыми интересами. После смерти жены он принял монашество с именем Серафим, был рукоположен в епископы и окончил свою жизнь в сане митрополита Ленинградского, был расстрелян в 1937 году на Бутовском полигоне. Среди его духовных произведений были проповеди, жития, но более всего известна его «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», первое издание которой вышло в свет в 1896 году.

В церковной литературе как XIX, так и XX века трудно найти аналог этому произведению, несмотря на то, что исторические описания монастырей – жанр распространенный, а о преподобном Серафиме Саровском, главном герое «Летописи», на протяжении XIX века было издано много книг. Однако первое, что делает «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» уникальной, – эпическая форма и содержание произведения: на примере полуторавековой истории Саровского и Дивееевского монастырей в ней показана широкая панорама русской жизни, охватывающая все слои общества, от беднейшего крестьянства до аристократии.

Традиционно и житийная, и летописная литература были этикетными: образы персонажей строились в соответствии каноном, не ставившим цель раскрытия их индивидуальной психологии. Летописание, в его средневековой форме, к новому времени была вытеснено за пределы большой литературы, однако житийная литература продолжала существовать. Она претерпела целый ряд изменений: морально-риторические установки жанра сохранялись, но жизнеописания подвижников, написанные в XIX столетии, стали менее условны, язык их постепенно приближался к светской биографии.

Литература нового времени, формируя вкусы читателей, поставила авторов, в том числе духовных, перед необходимостью описывать личную жизнь подвижников как внутренне динамичную и полную драматизма. Читатель XIX века, привыкший к психологизму в светской литературе, начал интересоваться внутренним миром христианских святых. Однако решить эту задачу приемами, заимствованными из художественной литературы было невозможно. Границы беллетристики и nonfiction, к которому преимущественно относится духовная литература, зыбки, но реальны, ассоциации с произведениями, основанными на вымысле, особенно с романом, могли подорвать у читателя ощущение достоверности описанного.

В «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» Чичагов применяет специфичные приемы психологизации персонажей, главный из них – чередование эпизодов, принадлежащих к разным речевым жанрам. Для создания объемных образов героев он использует письменные и устные воспоминания, анекдоты, келейные записки, деловую переписку и т. д. В этом отношении не случайно, что основным жанровым предшественником этой книги является патерик: среди всех агиографических жанров он обладал наибольшей свободой в выборе форм. Патерики обычно писались как заметки паломника или дневниковые записи, иногда в них включались отрывки из писем, благодаря этому в них зачастую звучит живая речь подвижников, рассказываются реальные истории из жизни, назидательные, анекдотичные.

В середине XIX века намечается возрождение патерика в русской литературе нового времени. Начинается оно с интереса к древним произведениям, написанным в этом жанре: в 1846 году публикуется русский перевод «Азбучного патерика», а в 1850 году – Иерусалимского и Египетского, в 1870 – Киево-Печерского. На последнем хотелось бы остановиться особо как на произведении, имевшем прямое влияние на «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Интересна история бытования «Киево-Печерского патерика». Это произведение является, наверно, одним из самых популярных в древнерусской литературе: известно более десяти его редакций и более сотни списков, недаром еще в XVII веке оно было несколько раз опубликовано печатно. «Киево-Печерский патерик» стал образцом для создания новых произведений как в древнерусский период, так и в новое время. Во второй половине XIX века по его примеру появляются патерики Палестинский, Соловецкий, Афонский и т. д. Однако если подходить с точки зрения поэтики и стилистики, то именно в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» в максимальной полноте реализовались потенции патерикового жанра: литературе нового времени оказались созвучны, присущие ему многоголосие и бытовой реализм.

Одной из наиболее распространенных разновидностей патериковых записей является краткое описание действия той или иной страсти. Строится оно, как правило, на примерах из повседневной монашеской жизни. Когда Чичагов вставляет такой эпизод внутрь биографического текста, то в него добавляется своеобразная автобиографическая рефлексия, усиливающая психологизм в портрете подвижника. Для примера можно посмотреть, как оживает сухое и лаконичное описание начальных лет монашества преподобного Серафима: «Вообще юный Прохор, бодрый силами, проходил все монастырские послушания с великой ревностью, но, конечно, не избегал многих искушений, как печали, скуки, уныния, которые действовали на него сильно» . Похожий этикетный рассказ можно найти в десятках житий, но Чичагов дополняет его словами самого преподобного: «С духом печали, – говорил он впоследствии, – неразлучно действует и скука. Скука, по замечанию отцов, нападает на монаха около полудня и производит в нем такое страшное беспокойство, что несносны ему становятся и местожительство, и живущие с ним братья, а при чтении возбуждается какое-то отвращение, и частая зевота…» . Для современной литературы в такой иллюстрации нет ничего необычного, но для традиционной формы жития переход от авторского монолога к прямой речи персонажа – явление редкое. Подобным образом на страницах «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» чередуются, взаимно дополняя друг друга, устные беседы с письменными поучениями, рассказы очевидцев с канцелярскими документами и т. д.

Другой пример обновления традиционных речевых жанров, свойственных агиографической литературе, можно увидеть в том, как меняется в книге Чичагова функция рассказов о чудесах. Еще в древнерусских житиях через реальные бытовые истории о чудесном исцелении или об обнаружении пропажи по молитвам святого в этикетное повествование проникала повседневная жизнь, дух эпохи. В «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» эти эпизоды прежде всего используются для создания портрета святого: вместо удивления чудом, сверхъестественностью события, акцент переносится на личность святого, манеру его общения с посетителями. Например, один из рассказов о прозорливости святого. Семейная пара, совершавшая паломничество в Тихвинский монастырь, заехала по пути к старцу: «Мы явились к старцу в келью для получения его благословения, и он, благословивши нас, приказал нам прийти к нему в пустынку, к источнику, куда мы и прибыли около полудня. Старец принял нас очень милостиво, напоил водой из источника, дал на дорогу в Тихвин две ржаные корки и, благословляя на путь, сказал: «Грядите, грядите, грядите! Дорожка гладенькая!» Последние слова о. Серафима мы вспомнили на возвратном пути из Тихвина, потому что хотя это было и в январе, но в ожидании проезда Государя Императора дорогу так уравняли, что на ней не встречали почти ни одного ухаба» . Описанное чудо не выглядит как нечто сверхъестественное, а прозорливость старца воспринимается в контексте его благодушия и гостеприимства.

Чичагов использует воспоминания разных людей, у каждого из которых есть своя история общения с подвижником: у Мантурова – одна, у Мотовилова – другая, у дивеевских монахинь – третья. Записи бесед часто носят непосредственный характер. Например, отрывок, где преподобный Серафим рассказывает о себе, а слушающая его монахиня думает, что он использует притчевый язык: «“Ты знаешь снитку? Я рвал ее да в горшочек клал; немного вольешь, бывало, в него водицы и поставишь в печку – славное выходило кушанье”. “Я спросила его о снитке, что это значит? За притчу ли это принять или что действительное?” Он отвечал: “Экая ты какая! Разве не знаешь травы снить? Я это тебе говорю о самом себе. Я сам это себе готовил кушанье из снитки”. Я спросила его, как зиму он ее кушал и где брал? Он отвечал: “Экая ты какая! На зиму я снитку сушил и этим одним питался, а братия удивлялись, чем я питался! А я снитку ел… И о сем я братии не открывал, а тебе сказал”» .

Кроме подобных бесед Чичагов включил в книгу отдельной главой келейные записки преподобного Серафима. Темы их разнообразны и вполне обычны для византийской и древнерусской духовной литературы: о Боге, вере, страстях и добродетелях. Стилистика и содержание этих записей показывает, что преподобный Серафим был связан с традицией, пережившей второе рождение среди учеников святого Паисия Величковского. Не менее важно и то, что они приоткрывают читателю внутренний мир старца. Если оставить за скобками дидактическую форму, в которой они написаны, то можно увидеть какие стороны духовной жизни представляли для него особый интерес, на чем он акцентирует внимание как свое, так и близких лиц. Примечательно, что «письменные наставления отца Серафима» не вынесены в приложение, расположенное в конце книги, а помещены внутри повествования, хотя и выделены в отдельную главу. Эти записи углубляют образ старца, раскрывают интеллектуальную глубину его подвижнической жизни, скрытую за простотой и скромностью его жизни. Так благодаря расширению арсенала используемых речевых жанров, переосмыслению их функций, исчезает авторский монологизм, свойственный этикетному стилю древнерусской литературы, а портреты как главных, так и второстепенных персонажей приобретают объем, перестают быть условными.

Крупные эпические формы нового времени стремятся к двум полюсам: погружению в жизнь отдельной личности и описанию разных слоев общества. Двухсотлетняя история Дивеевского и Саровских монастырей давала обильный материал для того и другого. Паломники, посещавшие их, представляли все сословия России . Преимущественно, конечно, это были крестьяне и небогатые дворяне, но бывали у них и крупные чиновники, и аристократы. Общение посетителей с братией и преподобным Серафимом варьировались от повседневно-бытовых тем до богословских и нравственно-философских. Благодаря этому на страницах «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» можно увидеть довольно широкий срез русского общества и картины жизни, не ограниченные только монашеским бытом.

В светской литературе эпическая форма заявляет о себе в том, какую функцию несут второстепенные персонажи. А. В. Чичерин так характеризует преобразование повести в роман: «Центральный персонаж так тесно связан, так полно сопоставлен с рядом других персонажей, что и они становятся фигурами первого плана. Так устанавливается одинаковое значение ряда персонажей романа. Обстоятельства места и времени приобретают не ту второстепенную и вспомогательную роль, которая характерна для рассказа и повести, а гораздо более существенную роль» .

Этот же процесс мы видим и на примере «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря». Биографии двух личностей Агафьи Семеновны Мельгуновой, основательницы Дивеевской общины, и преподобного Серафима составляют ядро повествования. Однако в отличие от сюжета традиционного жития, который ограничен жизненной канвой персонажа и совершенными им чудесами, в произведении особою роль начинают играть лица окружающие их: духовные дети подвижников, монахи – как друзья героев, так и враждебно к ним настроенные. Мы видим целую галерею из нескольких десятков портретов со своими характерами и жизненными историями. Более того, некоторые из них, например, супруги Мантуровы, Николай Александрович Мотовилов, блаженные Пелагея и Паша Саровские становятся персонажами не менее значимыми, чем главные герои. Благодаря этому возникает множество сюжетных линий, взаимно переплетающихся, и складывается композиция, которая гораздо ближе к роману, чем к любому из агиографических жанров, в том числе к патерику. В последнем сюжеты обычно не переплетаются, а объединяются в цикл новелл.

Вместе с широким кругом персонажей в произведение приходит и обилие второстепенных деталей – «обстоятельств места и времени», о которых писал Чичерин. Приведем один пример: преподобный Серафим лишь однажды, в молодые годы, был в Дивееве, он руководил общиной монахинь, как бы сейчас сказали «дистанционно», и входил при этом в самые мелкие детали организации их быта. Воспоминания о его наставлениях приоткрывают читателю дверь в повседневность монастырской жизни. При этом, рассказывая о них, Чичагов старается избегать какой-либо идеализации: внутренние конфликты, тяжбы, свойственные жизни любого коллектива, и даже смута, потребовавшая вмешательства митрополита Филарета (Дроздова), описываются им если не беспристрастно, то добросовестно. Столкновение личностей – идеальная основа для построения сюжета, и Чичагов использовал все его художественные возможности: через конфликты он показывает и человеческие характеры, и быт, и историю монастырей.

Развитие романа стимулировало поиск новых больших форм в других прозаических жанрах. Не осталась в стороне от этого процесса и духовная литература. Летопись, житие и патерик не могли оставаться прежними, когда к концу XIX века историзм и психологизм окончательно укоренились в литературе. И. П. Еремин пишет, что летописный стиль имеет свою систему «художественного воспроизведения действительности, особое литературное мышление, которое нельзя рассматривать сквозь призму современного художественного мышления. Рецидивы этого стиля можно проследить и в литературе нового времени, так как в искусстве ничто не исчезает бесследно» . В свое время Б. М. Эйхенбаум обратил внимание на эту идею. На примере творчества Карамзина, Пушкина и Толстого он поставил вопрос о взаимосвязи эпического начала в литературе XIX века с этими «рецидивами летописного стиля» . В произведениях названных писателей возникало художественное пространство, в котором пересекаются элементы философии истории, народно-эпической и агиографической традиций. «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» лежит в русле того же литературного процесса.

Жанровой особенностью «Летописи» является поиск баланса между историческим и эпическим прошлым. Хотя Чичагов был ученым историком, в его «Летописи» эпическое прошлое лишь в малой степени формируется на основе научно обоснованного общенационального предания: главный его источник – личные воспоминания. В основе книги лежит огромный архивный материал: в предисловии автором перечислены 60 рукописных и 17 печатных источников, подавляющее большинство из которых – мемуары и записи устных бесед. Благодаря таланту Чичагова как компилятора и редактора, в произведении органично переплетаются рассказы о событиях и персонажах реальной истории местного и общероссийского масштаба. Так прошлое становится ближе и получает эмоциональное подтверждение своей достоверности в личном опыте очевидцев.

Для летописи как жанра характерно, что история в произведении коренится в эпическом или священном прошлом: «Повесть временных лет», например, открывается рассказом о Ное и разделении земли между его сыновьями. Закономерно поэтому, что и «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» начинается с предания об уделах Пресвятой Богородицы: «В 44-м году по Р. X., когда Ирод Агриппа начал преследовать христиан, обезглавил Иакова, брата Иоаннова, и заключил в темницу Петра, тогда св. апостолы, с соизволения Богоматери, признали за лучшее оставить Иерусалим и положили кинуть между собою жребий, кому отправиться в какую сторону для проповеди Евангельской» и т. д. . Это традиционное начало плавно перетекает в историю об основании Флоровского и Саровского монастырей. События монастырской истории XVII и XVIII веков передаются автором лаконично – сказывается недостаток исторических источников. Поэтому и повествование первых двух глав ведется в привычной для летописания форме, разве что язык его не древнерусский, а современный, а также среди мест и событий появляется необычные для древней хроники Петербург и Тайная канцелярия. Там в 1737 году погиб основатель Саровского монастыря 84 летний иеросхимонах Иоанн, ровно за 200 лет до казни автора «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», – бывают странные сближения в русской истории.

Персонажи священной истории остаются действующими лицами на протяжении всего произведения: Пресвятая Богородица, святые угодники неоднократно являлись преподобному Серафиму в кризисные моменты его жизни. Реальность этих явлений была настолько очевидна автору, что они нисколько не прерывают повествование. Посещение Богородицы, конечно, явление исключительное, но оно воспринимается органично в контексте событий личной биографии преподобного, вот как описывается его выход из затвора: «В 1815 году Господь, по новому явлению о. Серафиму Пречистой Матери Своей, повелел ему не скрывать своего светильника под спудом и, отворив двери затвора, быть доступным и видимым для каждого . Дальше идет описание кельи и прочих бытовых подробностей. Примечательно отсутствие традиционной для агиографической литературы XVII–XIX веков формы описания таких явлений: нет яркого света, аромата, торжественного шествия святых и т. д. В другом видении, когда преподобный Серафим был при смерти, Божья Матерь является «в царской порфире, окруженная славою» в сопровождении апостолов Петра и Иоанна Богослова, но и там ее пришествию уделено места меньше, чем рассказу о хлопотах врачей, пускавших кровь и накладывавших пластырь. Священная история в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» – это не часть большой истории народа и человечества, а часть истории отдельного человека и монастыря – истории малой, частной, бытовой.

Наконец священная история, которая не исчерпывается прошлым, разворачивается в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» в будущее через пророчества. Это принципиальная особенность произведения, непосредственно проистекающая из жизни и подвижничества преподобного Серафима. С. Н. Дурылин проводит такое сравнение его с преподобным Сергием Радонежским: «В житии преподобного Сергия нет ни слова, ни намека на Апокалипсис, житие преподобного Серафима преисполнено не только апокалипсических чаяний, но и прямых эсхатологических предведений и предуказаний, даже заповедей, исходящих от самого святого. На вопрос: что говорят русские святые и подвижники о конце мира, об Апокалипсисе, о судьбах России и русской Церкви при конце мира, об отношении русского народа и Церкви к грядущей тайне беззакония? – нужно ответить: до преподобного Серафима или ничего не говорят или, если в отдельных редчайших случаях и говорят, то это ими сказанное, по силе, объему, значению, не может идти ни в какое сравнение со сказанным преподобным Серафимом» .

На протяжении XIX века в русской культуре нарастал интерес к эсхатологическим идеям. В частных беседах, переписке, дневниках многих духовных писателей присутствуют высказывания о близости «последних времен» . К концу века эта тенденция проникает и в светскую культуру, знаком чего становится выход в свет «Трех разговоров о войне, прогрессе и конце всемирной истории» В. Соловьева. «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» с полным правом может рассматриваться как часть этого литературного процесса, а также в контексте истории русской эсхатологии.

Однако несмотря на интерес к теме конца мира, сам по себе жанр пророчества был чужд литературе нового времени. Необычность его остро ощущалась, он противоречил позитивистским взглядам русских богословов того времени и не случаен тот факт, что значительная часть пророчеств была вычеркнута цензурой. Только после того как в 90-х годах XX века в архиве РГБ были обнаружены гранки «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» с цензорской правкой, стало возможным восстановить эти купюры .

Пророчество – особый речевой жанр, знакомый нам, прежде всего, по Библии. Оно обладает целым рядом особенностей отличающих его от других литературных форм библейской письменности. Пророчество отличает особое отношение к восприятию исторического процесса. В своей статье, посвященной поэтике этого жанра, С. А. Демченков так характеризует особенности «субъектной организации» пророчества: «оно достаточно отчетливо противопоставлено эпическим хроникальным книгам с их коллективным авторским «я». Однако столь же далеко отстоит оно и от собственно лирических произведений, выражающих субъективные авторские эмоции (таких, как, например, псалмы). Пророчество не просто занимает промежуточную позицию между двумя этими крайностями: оно парадоксальным образом объединяет их в себе, сочетая субъективизм лирического самовыражения с эпической дистанцированностью повествователя от предмета повествования» .

Это сочетание лирического субъективизма с эпической отстраненностью характерно и для пророчеств в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря». Один из наиболее известных рассказов: «»Вот, матушка, – говорил он, – когда у нас будет собор, тогда Московский колокол Иван Великий сам к нам придет! Когда его повесят да в первый-то раз ударят в него и он загудит, – и батюшка изобразил голосом, – тогда мы с вами проснемся! О! Вот, матушки вы мои, какая будет радость! Среди лета запоют Пасху! А народу-то, народу-то со всех сторон, со всех сторон!» Помолчав немного, продолжал батюшка: «Но эта радость будет на самое короткое время; что далее, матушки, будет… такая скорбь, чего от начала мира не было!» – и светлое лицо батюшки вдруг изменилось, померкло и приняло скорбное выражение. Опустя головку, он поник долу, и слезы струями полились по щекам» . Поражает в этом рассказе не только предсказание «невероятных» грядущих исторических событий, но глубоко интимное переживание их преподобным: его слова лишены риторики и пафоса, будущее ему видится как часть судьбы близких людей, а искренние радость и слезы служат лучшим доказательство истинности пророчества.

Пророчества – ядро историософской концепции «Летописи», в них сливаются воедино народное мировоззрение с христианской эсхатологией. Саров и Дивеево воспринимаются в пророчествах как центр мира, а будущее обретает фольклорно-бытовые черты: «… и приедет к вам тогда Царь, и Дивеев город будет, и всего у вас много будет, за ограду кидать будут, только берите!» . Другое пророчество: «Вот, матушка, тогда всем диво-то будет. А как Царская-то Фамилия у нас побывает, то ведь Дивеев-то – диво будет всему свету! Села тут уже не будет, а город. И земля вся, и вокруг все наше же будет, и жители кругом – все нам служить станут!» . Трудно сказать, чего больше в этих словах: «христианского» или «крестьянского», эсхатологического ожидания конца мира или народной мечты о достатке.

Однако если сравнивать «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» с другими эпическими произведениями нашей литературы, то можно обнаружить, что при наличии яркой фольклорно-эпической составляющей, в ней нет народа как деятеля или движущей силы исторического процесса. История большая, история священная в ней творится непосредственно отдельно взятыми людьми. Ее творят Мотовилов и супруги Мантуровы, блаженная Паша и преподобный Серафим, не сходя с места своего жительства: история творится ими здесь и сейчас в повседневный жизни, в бытовых занятиях. Это, наверно, главная особенность историософской концепции «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» священномученника Серафима (Чичагова).

Александр Чуркин,

г. Санкт-Петербург

Чуркин Александр Александрович, живет в Санкт-Петербурге. Родился в 1971 году. Закончил Филологический факультет СПбГУ в 2001 г. В 2013 году защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Мемуарно-автобиографическая проза С. Т. Аксакова: проблемы поэтики». Автор статей, посвященных русской светской и духовной литературе XIX века, творчеству С. Т. Аксакова, свт. Игнатия (Брянчанинова), которые публиковались в журналах «Русская литература», «Русская речь», сборниках, изданных ИРЛИ РАН «Пушкинский дом» и др.

Литература

Митрополит Серафим (Чичагов): «Из рода Серафимов»

11 декабря на полигоне в подмосковном поселке Бутово по традиции соберется множество людей. Из года в год спешат они сюда для того, чтобы почтить память одного из самых выдающихся пастырей Русской Православной Церкви XX века – Серафима (Чичагова), митрополита Петроградского. Этот день – дата его расстрела… Плоды жизни митрополита Серафима были настолько значительны, что в другой стране ему поставили бы памятник. В СССР он был оклеветан и объявлен «врагом народа». Но время все расставило по местам.

Аристократ

Пути Господни неисповедимы. Когда Леониду Михайловичу Чичагову было лет 30, никто не мог бы предположить, что он может стать священником. В то время он был блестящим офицером, настоящим «светским львом».

Потомок двух известнейших адмиралов, дворянин, внешне он мало чем отличался от молодых людей своего круга – имел со вкусом обставленный дом, элегантный выезд, красавицу-жену, посещал театры и балы. Прекрасно образованный, владевший иностранными языками, он находил удовольствие в занятии живописью и музыкой и для многих, кто знал его не близко, было открытием, что Чичагов является одним из лучших в России специалистов в области военной истории, автором капитального труда по артиллерии.

Еще большее удивление вызывало то, что на протяжении многих лет он разрабатывал собственную систему лечения лекарствами растительного происхождения. Стимулом к занятию медициной послужило то, что, будучи участником войны на Балканах, Чичагов стал свидетелем страданий тысяч раненных. Его метод был описан в 2 томах фундаментального исследования «Медицинские беседы».

При его безупречной службе, учитывая его высокие награды – десять российских и иностранных орденов – ему прочили высшие государственные степени. Но в возрасте 34 лет Леонид Чичагов, только что возведенный в чин полковника, ошеломил Петербург решением выйти в отставку…

Призыв Божий

Причина такого поворота была скрыта от посторонних. Пройдя через «горнило войны», Леонид Михайлович вернулся в Петербург другим человеком. В поисках ответа на вопрос: «Как жить по божьему, по христиански», он пришел к выдающемуся духовному наставнику – отцу Иоанну Сергиеву. Беседа с кронштадтским пастырем произвела на него настолько сильное впечатление, что с того времени все жизненно-важные решения Леонид Чичагов принимал лишь по его благословению.

Иоанн Кронштадтский открыл ему и его будущее призвание – путь священства. А через несколько лет во время поездки Леонида Михайловича в Серафимо-Дивеевский монастырь, прозорливая монахиня вдруг обратилась к нему со словами: «А рукова-то у тебя поповские, даже, пожалуй, митрополичьи». И вот, в 37 лет в Москве, вдали от привычной суеты столицы, Леонид Михайлович вступил на стезю приходского священника.

Л.М.Чичагов. Начало 1890-х гг.

Высший свет не понял и не разделил его устремления. В глазах людей «мира сего» переход из аристократического сословия в духовное был делом немыслимым.

На рубеже веков духовенство не пользовалось в России таким признанием, как в прежние времена. Наступала эпоха «материализма», научные открытия в области естественных наук, казалось, опровергали сложившуюся систему представлений об устройстве мира, и не многим хватало тогда мудрости соотносить их с духом христианского вероучения в том духе, как советовал это Преподобный Нектарий Оптинский: «чтобы вера не препятствовала научности, а научность не мешала вере». Но повсеместное упование на прогресс имело неутешительные последствия. Общество, терявшее нравственные основания, освященные непреложностью евангельских заповедей, было увлечено культурой упадка и разного рода социальными теориями, чреватыми расколом национального и государственного единства.

В предреволюционное время такие люди, как Иоанн Кронштадтский и отец Леонид Чичагов были исключением. С амвонов во время проповедей они открыто призывали современников взыскать Бога, обрести покой и чистую совесть через покаяние и исполнение евангельского закона любви.

Итак, поступок Леонида Михайловича Чичагова требовал определенного мужества. Поначалу его не понимали даже домашние.

«Ходить достойно своего звания»

Сделав важнейший выбор, о. Леонид Чичагов приложил все усилия к тому, чтобы послужить Церкви данными ему талантами. Первые награды, полученные им, были даны ему «за усердную заботу об украшении придельной церкви во имя апостола Филиппа, что при Синодальной церкви Двенадцати апостолов в Кремле».

Л.М.Чичагов с женой Н.Н.Чичаговой (урожд. Дохтуровой).

Первый год службы оказался для о. Леонида осложнен личным испытанием – тяжело заболела его супруга, матушка Наталия. В 1895 г. ее не стало – близкого человека, матери четырех дочерей. В тот тяжелый для него период с болью помогала справиться музыка. Когда в начале 90-х годов в Российском Фонде культуры впервые были исполнены музыкальные сочинения Священномученика Серафима (Чичагова), все были потрясены, настолько это было прекрасно.

Но в первые годы служения о. Леонид навыкал церковному послушанию. Возложенные на него поручения требовали по большей части обязательности, а не творчества. Было время, когда он служил в церкви Святителя Николая на Старом Ваганькове, которая окормляла артиллерийские части и учреждения Московского военного округа.

Но одновременно он открыл для себя и новую стезю, обратившись от привычной для него военной – к церковной истории. Добросовестно изучал он документы, и вот, из под его пера выходят замечательные описания истории Серафимо-Дивеевского и древнего Спасо-Ефимьего монастыря в Суздале, Зосимовой пустыни, и главный его труд – «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря».

Собранные им материалы о жизни и духовном подвиге Преп. Серафима Саровского – воспоминания Мотовилова, многочисленные свидетельства о помощи по молитвам к старцу – послужили основанием для канонизация святого, т.е. установления официального почитания в церкви. Благословение на этот труд о. Леонид Чичагов получил от одной из дивеевских стариц, блаженной Паши, приветствовавшей его словами:

«Вот, хорошо, что ты пришел, я тебя давно поджидаю: преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил Государю, что наступило время открытия его мощей и прославления».

Священник Леонид Чичагов. Около 1894 г.

В смущении о. Леонид уверял старицу, что по положению своему не может быть принят государем, но она и слушать ничего не хотела. В 1896 г. Летопись была издана и преподнесена государю, что и повлияло на решение вопроса о канонизации. В этом случае Николай II проявил особенную настоятельность. А отец Леонид даже помыслить не мог о том, какая его ждет «награда» за труд.

«Летопись» Серафимо-Дивеевской обители была окончена, на столе в специально отведенной ему комнате в одном из корпусов лежала внушительная папка, предназначенная вниманию Святейшего Синода, когда дверь приоткрылась, и в комнату вошел батюшка Серафим.

Отец Леонид увидел его как живого, у него не мелькнула даже мысль о том, что это видение – так все было просто и реально. Каково же было его удивление, когда старец поклонился ему в пояс со словами: «Спасибо тебе за летопись. Проси у меня все, что хочешь за нее». Отец Леонид только и мог вымолвить: «Батюшка, дорогой, мне так радостно сейчас, что я ничего другого не хочу, как только всегда быть около вас». Отец Серафим улыбнулся и стал невидим.

И, наконец, летом 1903 г., после обретения мощей, состоялись торжества по случаю прославления великого русского святого подвижника. Николай Александрович и автор Летописи – их главные организаторы – шли во главе праздничных процессий.

С государем на торжествах по случаю прославления Преп. Серафима Саровского (1903 г.)

В годы работы над «Летописью» у о. Леонида созрело решение о выборе дальнейшего пути. Под сводами монастырей он находил душевное успокоение, жизнь обретала смысл, полноту. При постриге в мантию в 1898 г. ему дали новое имя, в честь преп. Серафима Саровского, ставшего его небесным покровителем.

А впереди была целая череда лет епископского служения. Сухуми, Орел, Кишинев, Тверь, Петроград. Какую бы епархию не поручали ему возглавить, он везде проявлял талант исключительного организатора церковной жизни, приводя в порядок часто расстроенные дела, собирая вокруг себя паству.

В гуще дел Владыке Серафиму хватало еще времени для занятия иконописью, и тогда на свет появлялись удивительные иконы Спасителя в белом хитоне, Преп. Серафима Саровского…За что бы он ни брался, все становилось средством служения Богу и людям.

Икона, написанная владыкой Серафимом

Икона, написанная владыкой Серафимом

Путь к «Голгофе»

После 1917 г. митрополит Серафим оказался перед выбором: сохранить верность Православной Церкви или пойти на компромисс с так наз. «обновленцами»? Для него ответ был ясен, и это означало готовность претерпеть гонения.

Его не раз пытались подкупить посулами, использовать его авторитет, льстили ему открыто, но он остался верен пастырскому призванию и сохранил послушание избранному на Поместном соборе 1917 г. Патриарху Тихону.

За это его не однажды подвергали тюремному заключению, в 72 года – отправили в ссылку в Архангельск, что при его расшатанном здоровье было равносильно пытке.

Сколько пережил он в эти годы, скольких проводил, оплакал… В 1929 году, занимая кафедру митрополита Петроградского, он, рискуя обратить на себя гнев властей, добился разрешения похоронить по христианскому обычаю, достойно духовному сану, скончавшегося на этапе, во время пересылки с Соловков в Казахстан, епископа Илариона (Троицкого), с которым их связывали духовные узы, близость к Патриарху Тихону и время, проведенное в архангельской ссылке. Приняв тело Владыки Илариона, который выглядел от всего, что пришлось пережить в лагере, 70-летним стариком, митрополит Серафим с почестью облек его в свое белое архиерейское облачение и совершил погребение на кладбище Новодевичьего монастыря в Петербурге.

Икона сщмчч. Серафима и Илариона с их палицей.

Когда же в 1998 г. были обретены мощи Свщмч. Илариона, внучка митрополита Серафима, к тому времени настоятельница Московского Новодевичьего монастыря, матушка Серафима (Чичагова-Черная) получила в дар палицу от этих белых, поистине, мученических риз ее деда и епископа Верейского. И сегодня эта реликвия бережно хранится в Успенском храме, под иконой, где оба они предстоят уже в образе святых исповедников, мучеников за Христа.

Горе коснулось и его собственной семьи: в момент, когда его увозили на «воронке», в тюрьме была его средняя дочь – Наталия, в постриге – монахиня Серафима. Ей так и не удалось выйти: по официальной версии, она скончалась от внезапного приступа астмы.

Арест 1937 г. оказался для Владыки Серафима последним. Приговор «тройки» был формальным. Неизлечимо больного 80-летнего старика обвинили в «инспирировании контрреволюционного заговора».

Безграмотно, грубо, смехотворно составлен этот приговор на пожелтевшем от времени клочке бумаги. Он выставлен в экспозиции музея в Бутово. Но кто заботился тогда о том, что невежды решали судьбу академиков, художников, военных, выдающихся служителей Церкви?

С последнего снимка, сделанного в Таганской тюрьме, он смотрит на нас через плечо фотографа, через окружавший его «ад». О нас – его последняя молитва. В ясном взгляде – полное сознание, полное понимание происходящего. Глядя на снимок, вспоминаешь известные слова Владыки Серафима: «Сила не в силе, а сила в любви!»

Единый от святых

Ступая по бутовской земле, невольно обращаешься к нему: «Владыка, где Вы? Где смертное ваше?!» А смерти нет, и с иконы в деревянной церкви он благословляет и тех, кто приходит сюда с покаянием, и тех, кто нашел здесь своих родных и близких.

Приезжающие сюда люди порой становятся свидетелями чуда – в день памяти Владыки мироточит его образ и икона Исповедников и новомучеников Российских. Миро с древних времен означает «милость». Само собой приходит слово: «Адь, где твоя победа? Смерть, где твое жало?» Это знак живого присутствия святого и его молитвенного предстательства за нас, за свою «российскую паству» перед Богом.

Примечания:

Да будет воля Твоя. Житие и труды Священномученика Серафима (Чичагова). М., 2003. С. 66

Схимитрополит Серафим (Мотовилов) восстановлен на должности председателя Синода ИПЦ(С)

Решение о восстановлении Схимитрополита Московского Серафима (Мотовилова) на должности председателя Священного Синода Централизованной религиозной организации Истинно-Православная Церковь (ИПЦ(С)) принял 14 мая этот Синод, собравшийся на свое заседание в Москве.

Как сообщает корреспондент «Портала-Credo.Ru», в заседании, помимо Схимитрополита Серафима, приняли участие митрополиты Пензенский и Симбирский Тихон (Киселев), Северо-Кавказский и Причерноморский Андрей (Давидов), Солнечногорский и Клинский Марк (Воинов) и епископы Владимирский и Орехово-Зуевский Викентий (Пантелеев) и Красногорский Сергий (Соснин), исполнявший функции секретаря заседания.

Как сообщалось ранее, после признания «экстремистскими» ряда изданий ИПЦ(С) и показательных силовых акций в Синодальном доме Церкви в Москве, сопровождавшихся клеветническими материалами по российскому телевидению, в прошлом году предстоятель Церкви Митрополит Рафаил (Мотовилов) вынужден был уйти с руководящих церковных должностей и принять схиму с именем Серафим. Сразу после этого давление на Церковь уменьшилось.

Синод также предложил предстоятелям ИПЦ Греции, Западной Европы и США подтвердить образование Международного союза Истинно-Православных Церквей.

На территории отдельных районов Луганской области Украины, которые Синод назвал Луганской народной республикой, образована Луганская и Ровенская епархия ИПЦ(С), исполнение обязанностей управляющего которой поручено наместнику Свято-Никольского монастыря в селе Нижняя Герасимовка Краснодонского района архимандриту Алексию (Сторожко). По его докладу, Синод благословил «прославление как местночтимых» мощей схимитрополита Серафима (Афанасьева), пребывающих в монастыре (о церковно-канонической принадлежности схимитрополита не сообщается). Вместе с тем, о. Алексию поручено продолжить подготовку материалов для канонизации схимитрополита Серафима.

Вопрос «об обретении мощей схиархимандрита Нила» решено отложить на пять лет.

На основании 51-го и 53-го Апостольских правил (о гнушающихся вином и мясом) был запрещен в служении иеродиакон Сергий (Пальчик).

Опубликовано: 17.05.2018 в 18:01

Рубрики: Лента новостей

Митрополит Серафим Чичагов священномученик

Митрополит Серафим — мученик из рода флотоводцев

Митрополит Серафим (в миру Леонид Михайлович Чичагов) родился 9 (21) января 1856 года в Петербурге. Он был отпрыском знаменитого дворянского рода, происходившего из Костромской губернии. Среди его предков — адмиралы В. Я. Чичагов и П. В. Чичагов. Окончив Михайловскую артиллерийскую академию, Леонид Чичагов участвовал в русско-турецкой войне 1877—1878 годов. О его воинских умениях много говорит тот факт, что молодой офицер стал кавалером не только русских, но и французских, болгарских, румынских, черногорских орденов.

Чичагов написал и издал несколько трудов на военную тему, среди которых — «Французская артиллерия в 1882 году», «Доблести русских воинов», — подготовил к публикации мемуары своего знаменитого предка — адмирала П. В. Чичагова.

Участвуя в боях, Чичагов насмотрелся на страдания раненых и решил овладеть врачебными знаниями — при этом никаких медицинских учебных заведений он не оканчивал. Итогом его многолетних опытов стала система лечения на основе средств растительного происхождения, описанная врачом-самоучкой в двухтомном труде «Медицинские беседы».

Духовный сын о. Иоанна

Чичагов всегда был глубоко верующим человеком:

«Мы были воспитаны в вере и православии, но если и выходили из корпуса недостаточно проникнутыми церковностью, однако хорошо понимали, что православие есть сила, крепость и драгоценность нашей возлюбленной родины»

— писал он.

Будучи гвардейским офицером, он часто посещал петербургский Спасо-Преображенский собор; в этом же храме в 1879 году Чичагов обвенчался с Наталией Дохтуровой. Самостоятельные занятия богословием превратили его в редкого эрудита в этой области знаний. Весь ход жизни логически подводил его все ближе и ближе к Церкви. Но и то сказать — наставник у Леонида был удивительный. Еще в 1878 году офицер познакомился с отцом Иоанном Кронштадтским и с тех пор ничего не предпринимал без его благословения. По совету своего духовника в 1890 году Чичагов вышел в отставку в звании полковника, а уже в 1893 году его рукоположили во священники, после чего он переехал в Москву. В это время отцу Леониду приходилось нелегко — сильно болела его жена; в 1895 году она скончалась.

После этого отец Леонид решил окончательно посвятить себя Богу — в 1898 году он принял монашеский постриг с именем Серафим и чуть позже стал настоятелем суздальского Спасо-Евфимиева монастыря. Он издавна глубоко чтил память преподобного Серафима Саровского. Монах Серафим (Чичагов) сыграл огромную роль в канонизации святого. Он побывал в Дивеевском монастыре и написал его летопись. Монахиня Пелагея, знавшая старца лично, напутствовала его:

«Вот хорошо, что ты пришел… Преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил государю, что наступило время открытия его мощей, прославления».

Наш герой (к тому времени уже архимандрит) добился аудиенции у императора Николая II, подарил тому летопись. Царь велел ему провести подготовительную работу по канонизации Серафима Саровского, которая состоялась в 1903 году.

Подвижник и Государственный деятель

Священномученик, поставленный в 1905 году во епископы Сухумские, вплоть до начала Первой мировой войны занимал различные кафедры — в Сухуме, Орле, Кишиневе. Везде он славился благотворительностью, всюду занимался просвещением и распространением духовной литературы. В 1912 году его возвели в сан архиепископа.

В годы Первой мировой войны архиепископ Тверской и Кашинский Серафим участвовал в помощи беженцам, организации госпиталей и оснащении санитарных поездов. После Февральской революции 1917 года Тверской епархиальный съезд принял совершенно неканоничное постановление, предлагавшее владыке покинуть кафедру — свою роль тут сыграли всем известные монархические убеждения архиерея. Это, впрочем, не помешало ему участвовать в Поместном соборе 1917—1918 годов. А после октября дело решилось «само собой» — большевики, без всяких постановлений, выслали архиепископа Серафима из Тверской губернии из-за его «реакционных» взглядов.

Сражения за Церковь

В 1918 году сщмч. Серафим был возведен в сан митрополита и назначен на Варшавскую кафедру. Однако в столицу Польши, отделившейся от России, он так и не попал. С 1920 года владыка Серафим служил в Москве, а год спустя большевики арестовали его по подозрению в том, что после приезда в Польшу он якобы собирался «координировать фронт… помещиков и капиталистов под флагом дружины друзей Иисуса». После освобождения последовали высылка в Архангельскую область, новые аресты, пребывание в Воскресенско-Феодоровском монастыре близ Шуи… В общем, история, слишком нам теперь знакомая.

Власть митрополита Сергия (Страгородского) митрополит Серафим признал сразу и бесповоротно. С 1928 года он — митрополит Ленинградский. Первое богослужение в Ленинграде митрополит совершил 18 марта именно в Спасо-Преображенском соборе, столь знакомом ему с юных лет. Во время пребывания в Ленинграде владыка боролся с возникшими внутри Церкви сильными течениями — иосифлянами (противниками примирения с советской властью) и обновленцами (сторонниками радикальных реформ Церкви), стремясь сохранить единство русского православия.

К прискорбию властей, его богослужения отличались благоговейностью и торжественностью, а его проповеди пользовались большой популярностью у горожан. В 1930 году при Троице-Измайловском соборе даже появилось «Общество митрополита Серафима». Спустя год владыка добился перезахоронения на кладбище Александро-Невской Лавры двух своих предшественников на митрополичьей кафедре Петербурга-Петрограда-Ленинграда — Исидора и Палладия.

Последнее богослужение в северной столице — 24 октября 1933 года — митрополит Серафим совершил все в том же Спасо-Преображенском соборе.

Мученическая гибель Митрополита Серафима

С октября 1933 года владыка Серафим — на покое. 77-летний архипастырь покинул Ленинград; сначала он жил в Москве, а затем под Москвой — в двух комнатах загородной дачи недалеко от станции Удельная Казанской железной дороги. К нему приезжали церковные иерархи, среди них — и митрополит Алексий (Симанский), будущий Патриарх Алексий I.

Владыка работал над вторым томом «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», но закончить его не успел. 30 ноября 1937 года его арестовали и доставили в тюрьму на Таганку. Спустя неделю священно-мученика приговорили к расстрелу за «контрреволюционную монархическую агитацию». 11 декабря 1937 года приговор был приведен в исполнение на печально известном Бутовском полигоне под Москвой.

Незадолго до смерти владыка Серафим произнес:

«Церковь переживает сейчас время испытаний. Кто останется сейчас верен святой апостольской Церкви — тот спасен будет. Многие сейчас из-за преследований отходят от Церкви, другие даже предают ее. Но из истории хорошо известно, что и раньше были гонения, но все они окончились торжеством христианства. Так будет и с этим гонением».

Канонизации митрополита Серафима

В ноябре 1988 года митрополита Серафима полностью реабилитировали. Его внучка В. В. Черная (с 1994 года — монахиня Серафима) собирала материалы для канонизации деда. Ее усилия не пропали даром. В 1997 году Архиерейский собор Русской Православной Церкви причислил владыку к лику святых.

Возродился интерес и к творческому наследию митрополита Серафима. В 1993 году был издан двухтомник «Да будет воля Твоя», куда вошли многие труды архипастыря. Впоследствии его переиздали с добавлением новых материалов. В 2011 году священномученик получил признание и со стороны медицинского сообщества — на съезде православных врачей его имя внесли в Золотую книгу Петербурга.

Митрополит Серафим выдающаяся личность Петербурга и великий Русский святой.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *