Восстановление Патриаршества (1917-18)

Дата начала: 15 (28) августа 1917 года в Успенском соборе Московского Кремля

Дата окончания: 7 (20) сентября 1918 года

Период XIXв.

Поместный собор Православной российской церкви (1917–18)

Всероссийский поместный собор — первый с конца XVII в. Поместный собор Православной россйской церкви, открывшийся 15 (28) августа 1917 г. в Успенском соборе Московского Кремля. Важнейшим его решением было восстановление 28 октября 1917 г. Патриаршества в Российской церкви, положившее конец синодальному периоду в истории Русской церкви.

Собор заседал больше года, до 7 (20) сентября 1918 г.; рабочие заседания («соборные занятия») проходили в Московском епархиальном доме в Лиховом переулке.

Собор совпал с такими важными событиями русской истории, как война с Германией, выступление генерала Л.Г. Корнилова, провозглашение в России Республики (1 сентября 1917 г.), падение Временного правительства и Октябрьская революция, разгон Учредительного Собрания, издание Декрета об отделении церкви от государства и начало Гражданской войны.

Собор сделал заявления в ответ на некоторые из этих событий. Большевики, чьи действия и узаконения прямо осуждались Собором (или лично Патриархом), не чинили прямых препятствий проведению занятий Собора.

Собор, подготовка к которому велась с начала 1900-х, открылся в период господства антимонархических настроений в обществе и Церкви.

В состав Собора входили 564 члена, в том числе 227 — от иерархии и духовенства, 299 — от мирян.

Присутствовали глава Временного правительства А. Ф. Керенский, министр внутренних дел Н. Д. Авксентьев, представители печати и дипломатического корпуса.

Русский мир и клир

«Лента.ру» продолжает цикл публикаций, посвященных революционному прошлому нашей страны. Вместе с российскими историками, политиками и политологами мы вспоминаем ключевые события, фигуры и явления тех лет. Почему в начале XX века резко упал престиж Русской православной церкви? Какое влияние на культуру Серебряного века оказали русские внецерковные секты? Как расцерковление русского общества повлияло на его поведение в годы Первой мировой войны? Об этом «Ленте.ру» рассказал кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН Владислав Аксенов.

Социалисты в рясах

Можно ли говорить о серьезном кризисе веры и расколе между официальной церковью и ее прихожанами в России начала XX века?

Сейчас некоторые публицисты и даже историки пытаются объяснить революцию 1917 года тем, что якобы народ отвернулся от Бога и был за это наказан. На самом деле причина событий 1917 года не в духовном кризисе. Во второй половине XIX века после реформ Александра II в России развернулись модернизационные процессы. В результате отмены крепостного права в стране произошли демографические и социальные изменения, а взамен прежней патриархальной семьи возникла новая нуклеарная семья.

Что это такое?

Это семья, состоящая только из супругов и их детей. Нуклеарная семья формирует совершенно новый тип отношений и ставит перед обществом ряд сложных вопросов, в том числе связанных с женской эмансипацией, упрощением процедуры развода. Очевидно, это все входило в противоречие с догматами Русской православной церкви, ее взглядами на институт семьи.

Нужно еще учитывать, что к началу XX века перестала действовать знаменитая уваровская триада «православие, самодержавие, народность». Она не только не работала на практике, но и несла в себе внутреннее идеологическое противоречие, поскольку со времен Петра I церковь была частью государственного аппарата, то есть «самодержавие» поглотило «православие».

Подчиненное положение Русской православной церкви отчасти предопределило духовный кризис начала XX века. Причем этот кризис выражался не только в противоречиях между духовенством и прихожанами, но и во внутреннем состоянии самой церкви. Поэтому еще с 90-х годов XIX века в церковной среде началось брожение.

В чем это проявлялось?

Часть духовенства тяготилась подчиненным статусом церкви, поэтому возникло обновленческое движение, выступающее за созыв Поместного собора и восстановление патриаршества.

То есть духовенство не было монолитным сословием?

Клир подразделялся на три степени иерархии: низшее, среднее и высшее духовенство. Отношения между ними были непростые, в том числе из-за огромной разницы в их материальном положении. Например, ежегодный доход епископа или митрополита мог превышать двадцать тысяч рублей, а обычный приходской священник получал лишь около ста рублей в год. Отсюда и конфликты.

Известны случаи доносов священников низших категорий в Синод на высших на злоупотребление своим положением, на неправедное поведение (пьянство, прелюбодеяния). Причем после проводимых проверок эти обвинения чаще всего подтверждались, однако епархиальное начальство предпочитало избегать огласки, и провинившихся священников попросту переводили в другую епархию, где они продолжали заниматься тем же, к чему привыкли.

В самой церкви причину усматривали в снижении уровня образования приходского духовенства (по сравнению с XIX веком) и бегством из духовного сословия наиболее талантливых людей. Например, в Пермской епархии в 1915 году с богословским образованием были только 35 процентов священников. Такая картина была характерна для Урала и Сибири, в центральных епархиях ситуация была получше.

Правда ли, что в церковной среде были свои социалисты и даже революционеры?

Как и во многих странах Европы, в конце XIX века в России набирал популярность христианский социализм с его идеей совместить христианскую этику и социалистическую идеологию. В это время не только многие светские мыслители обращались к религии, но и некоторые священники увлекались философией, в том числе социалистическими учениями.

Самый известный пример такого рода — архимандрит Михаил (Семенов), который пошел на конфликт с Синодом, в 1906 году вступил в Трудовую народно-социалистическую партию, выпускал революционные брошюры, а потом перешел в старообрядчество, в котором увидел альтернативу казенному православию. Вообще, среди российского духовенства были представители всего политического спектра, включая социал-демократов. Например, казанский и самарский губернаторы в 1914 году характеризовали местное духовенство как левое.

С другой стороны, росло число так называемых «братцев» из народа. В ряде случаев это были бывшие прихожане. Неудовлетворенные проповедями своих священников, они сами начинали проповедовать. «Братцы» разговаривали с народом на простом и понятном языке, их популярность была огромной. Церковь нередко объявляла их еретиками, что не укрепляло ее авторитет в массе верующих.

Разводы и суициды

Иными словами, к началу XX века официальная церковь перестала удовлетворять объективные потребности быстро меняющегося общества и вела себя очень негибко?

Да, можно и так сказать. Взять, например, проблему разводов, резко обострившуюся с началом Первой мировой войны. Уходя на фронт, призывники пытались как можно скорее юридически оформить отношения со своими женщинами, чтобы в случае гибели мужа те могли претендовать на пособия или компенсации. Но церковь в большинстве случаев категорически отказывалась регистрировать браки в пост или какой-либо престольный праздник. Любопытна реакция россиян на эти запреты: в 1914 году на дни постов приходятся максимумы зачатий.

Другой пример, иллюстрирующий негибкую позицию церкви, связан с резким ростом самоубийств во время Первой мировой войны. По законам Российской империи, любую смерть документально фиксировали три должностных лица: полицейский, врач и священник. Зачастую полицейский и врач предлагали оформить самоубийство как результат умопомешательства, поскольку это позволяло похоронить человека по христианскому обряду.

Но священники проявляли неуместную принципиальность и не шли навстречу несчастным родственникам покойного, отказывая в его отпевании и погребении внутри церковной ограды. Понятно, что столь нечуткое отношение к пастве не прибавляло любви прихожан к духовенству, особенно когда дело касалось самоубийств подростков.

Мозаичная религиозность

В чем, на ваш взгляд, выражалась мозаичность русского религиозного сознания, о котором вы упоминали в своих научных публикациях?

Я цитировал религиозного философа начала XX века Льва Тихомирова, который отмечал, что в религиозном сознании россиян переплетались языческие пережитки, православные и рациональные представления. Подобная мозаичность тоже была следствием кризиса веры в России, совершенно по-разному проявлявшаяся в деревне и городе.

В конце XIX века многочисленные экспедиции Этнографического бюро под руководством князя Вячеслава Николаевича Тенишева собрали любопытный материал о картине мира русского крестьянства. В анкетных листах 1899 года встречаются средневековые утверждения, что звезды — это глаза ангелов, что при попадании молнии в дом огонь нужно гасить не водой, а только молоком.

Мифологизированность крестьянского сознания мешала развитию земской медицины — деревенские жители предпочитали ходить к знахарям, а не к земским врачам. Лихорадку, например, считали дочерью царя Ирода, и единственным лечением от нее признавали заговор.

Горожане в этом смысле были прогрессивнее?

В городской среде дело обстояло, конечно, получше, но поиски выхода из духовного кризиса обрекали горожан на обращение к различным сектам, к мистической и эзотерической литературе вроде учения небезызвестной Елены Блаватской.

Помимо этого, в крупных городах действовали многочисленные религиозно-философские общества, объединявшие видных деятелей интеллигенции и некоторых священников. На собраниях этих обществ выступали такие одиозные для русской церкви деятели, как Василий Розанов и Дмитрий Мережковский.

Почему одиозные?

Потому что они в своих духовных поисках попытались выработать новые религиозно-этические постулаты на базе христианства. Отсюда, например, идея Мережковского о «Новой церкви Третьего завета». Его конфликт с церковью не был частным событием, а вытекал из общего разрыва российской художественной интеллигенции с официальным православием. В культуре Серебряного века были явственно выражены традиции сектантства, в частности хлыстовства и скопчества, активно распространявшиеся на фоне революции 1905 года.

Например, на собраниях, устраиваемых публицистом Василием Розановым и поэтами Вячеславом Ивановым и Николаем Минским, проводились мистерии кровопускания и коллективного испития крови. Некоторое время в хлыстовской общине жил поэт Николай Клюев, сбежал оттуда перед угрозой оскопления, однако хлыстовские мотивы сохранил в своем творчестве, повлияв на Есенина и Брюсова.

Влияние хлыстов чувствуется в образах героев-революционеров Блока и Мандельштама. Известный филолог Александр Эткинд отметил, что вся «культура Серебряного века насыщена то явными, то смутными, то скрытыми отсылками к опыту русских сектантов».

С XVIII века русская культура развивалась в неразрывной связи с европейской культурой, а в официальных церковных изданиях Европа нередко демонизировалась, вследствие чего и русские писатели, философы подвергались нападкам со стороны церкви.

Все эти конфликты между церковью и обществом, а также внутри самой церкви вызревали многие десятилетия, а Первая мировая война резко их обострила и вывела на новый уровень.

Психоз Первой мировой войны

Расцерковление российского общества выражалось именно в этом?

Не только. Первой о расцерковлении россиян заговорила сама церковь. Помимо того что люди стали меньше посещать храмы, обострились отношения между миром и клиром. По данным Святейшего Синода, в 1907-1913 годах постоянно росло число жалоб прихожан на священников, случалось, что конфликты заканчивались драками и даже убийствами.

Другое проявление расцерковления — массовый переход паствы некоторых епархий в другие конфессии (старообрядчество, баптизм, различные секты). Отчуждение от официального православия привело к расцвету оккультизма и резкому повышению уровня невротизации российского общества в годы Первой мировой.

Любая война оказывает сильное воздействие на психическое состояние общества. С началом Первой мировой многие психиатры заговорили об эпидемии сумасшествия в России. Точной статистики собрать еще не удалось, но совершенно точно могу сказать, что умопомешательство в те годы было массовым. Помимо этого, существуют достоверные данные о росте в 1914-1915 годах смертности среди душевнобольных, как правило, связанной с самоубийствами.

После «великого отступления» русской армии в 1915 году общество постепенно осознало, что война может затянуться надолго и завершиться не так успешно, как многим казалось в августе 1914-го. Расцвел мистицизм, о чем я уже говорил. Особую популярность приобрели нумерология и гадание на картах, достигшие такого размаха, что в некоторых губерниях власти их официально запрещали.

Очень «действенная» мера.

Что вы хотите, для любой российской власти запрет всегда считался самым легким способом решения проблемы. В обществе наблюдался всплеск преступности и нетерпимости. Причем атмосферу всеобщей германофобии и повальной шпиономании сознательно разжигали некоторые круги во власти — прежде всего, окружение главнокомандующего русской армии, великого князя Николая Николаевича, которому надо было найти виновных за неудачи на фронте и за свои собственные ошибки.

Отсюда — немецкие погромы в Москве в октябре 1914-го и в мае 1915 года, травля офицеров и генералов с германскими фамилиями, а также печально известное дело полковника Мясоедова. Впоследствии эта политика обернулась против самой власти: начав поиск предателей и врагов среди обывателей и офицеров, разогретое ксенофобией российское общество закономерным образом нашло «шпионку» уже в лице императрицы Александры Федоровны.

С учетом тесной связи церкви и государства неудивительно, что верховная власть, терпя крах, утянула за собой в пропасть и власть духовную, вызвав всплеск антицерковных настроений в народе в период российской революции.

Сокрушение совести. Из истории церковно-государственных отношений в 1917 году

Надвратная икона свт. Николая Никольской башни Московского Кремля после большевистского обстрела 2 ноября 1917 г.

Революционный 1917 год вовлек в круговорот обновлений и Русскую Православную Церковь. Решающим событием в ее истории стал Поместный Собор Православной Российской Церкви, ознаменовавший окончание «синодальной эпохи». От открылся 15 (26) августа 1917 года и продолжался до 20 сентября 1918 года. В нем участвовало 265 представителей духовенства и 153 мирянина. Он восстановил институт патриаршества и древнейшую традицию регулярного созыва Соборов как высших органов церковной власти. Авторитет Святейшего Патриарха Тихона (Белавина), избранного Собором 5 (16) ноября 1917 года, должен был укрепить церковное единство и помочь сохранить богатое нравственное и культурное наследие России для потомков.

Свой крестный путь Первосвятитель Тихон начал у кремлевского Успенского собора. В то время центральный барабан пятиглавия храма зиял бесформенной пробоиной от шестидюймового артиллерийского снаряда – примета недобрая, но менять вековое место интронизации святитель Тихон не стал.

Твердо ступал он по кремлевскому двору, и люди верующие смотрели на долгожданного печальника и заступника Церкви с надеждой. Полагали, что в смутное время патриарший авторитет укрепит церковное единство и вольет свежую струю духовности в религиозную жизнь России. И мало кто верил в «демократические» начала революции, о которых под свист пуль так громко вешали ее глашатаи. Политические программы заботили Церковь менее всего.

Заседание Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917-1918 гг.

«Для нас вопрос о политических формах – вопрос технический, потому что сказано: “Воздадите кесарева кесареви, и Божия Богови” (Мф. 22: 21).

Поэтому для веры и Церкви важны не политические формы государственной жизни, а христианское вдохновение, с которым они созидаются.

Церковь не предначертывает путей для достижения политических задач: этим православное сознание отличается от католического. Там дана идея светской власти, подчиненной церковному управлению, а у Православия идет речь о веянии в жизни человеческой Духа Божия, который «дышит, идеже хощет» (Ин. 3: 8). Можно сказать, что если Церковь жива и действенна, то и культура и государственность будут вдохновляться этой ее жизнью. Такова и есть задача Церкви, ее традиция, способ ее действования в истории.

…Из всего сказанного следует, что в смысле внутреннем и религиозном нельзя допустить отделения Церкви от государства: Церковь не может отказаться быть светом миру, не изменив вере. И задача ее определяется не бойкотом неугодной власти, а великой ответственностью перед Богом за народ. Земля русская жила постольку – поскольку сознавала себя в связи с верой. Эту заповедь великой ответственности усвоила себе Русская Православная Церковь».

Эти строки – из доклада профессора С.Н. Булгакова на заседании Поместного Собора в тревожные ноябрьские дни 1917 года. Нужно ли еще говорить об истинных помыслах патриаршей Церкви – они налицо. Однако вскоре богословские искания путей подлинного духовного возрождения оказались в политических путах большевистского государства, а надежды верующих разбились о рифы циркуляров и декретов народных комиссаров. Обломки пришлось собирать долгие годы.

Патриарх Тихон

Новая власть, исходя из соображений идеологического монополизма, расценила избрание Патриарха Тихона на святейший престол как угрозу со стороны противостоящей политической силы.

Прежде всего теоретики грядущих преобразований хотели видеть и увидели в Патриархе преемника и носителя идей свергнутого монархизма, духовного самодержца и непримиримого соперника. Вполне вероятно, им мерещилась и возможность консолидации реальных политических сил посредством укрепления церковной власти и ее авторитета. Ведь не секрет, что и временные союзники большевиков, и их ярые противники признавали дальнейшее развитие духовно-церковных начал в обществе и считали их обязательным условием будущей государственности. Более того, некоторые партии и союзы опирались в своей деятельности исключительно на религиозное сознание народа.

И иначе, как «классовым» врагом социалистической революции, молодое советское государство Церковь считать не собиралось. И это, действительно, была реальная сила.

В 1917 году численность православных верующих в России составляла около 117 млн человек, то есть более двух третьих всего населения. Русская Православная Церковь имела 67 епархий, в которых действовало около 80 800 храмов и часовен, 1025 монастырей (с 94 629 монашествующими), 35 000 начальных школ, 185 епархиальных училищ, 57 семинарий, 4 духовные академии и 34 497 библиотек. Численность священнослужителей превышала 66 000 человек, из них 130 человек составляли епископат.

Советская власть не могла не опасаться духовного влияния Церкви и, несмотря на ее явную аполитичность, искала в ее позиции политические зерна.

Отсчет «контрреволюционных» деяний православного духовенства атеистическая пропаганда ведет с 11 ноября 1917 года, когда в Послании Поместного Собора социалистическая революция была объявлена «нашествием антихриста и беснующимся безбожием». Однако никто и никогда не задумывался о действительных причинах возникновения этого обращения. А ведь ему предшествовал до сих пор не признанный акт величайшей гуманности Русской Православной Церкви.

До сегодняшнего дня историки пытаются обозначить невидимый старт гражданской войны в России. Одни относят его к марту 1917 года, другие – к июню, третьи – к октябрю того же года, но никак не к весне 1918-го. Так вот, Русская Православная Церковь оказалась первой провидицей грядущего братоубийства и, как могла, попыталась его предотвратить. А было это так.

Еще летом 1917 года, когда политический кризис и экономический хаос стали угрожающими, экстренное соборное совещание приняло 24 августа «Послание Священного Собора Православной Российской Церкви всему православному народу русскому». Вчитаемся в его строки.

«Надвигается всеобщее разорение нашей армии, и городам предстоят ужасы небывалого голода. Уже закрываются фабрики от недостатка топлива, вскоре миллионы рабочих останутся без работы и без средств к жизни.

Зимою городское населения будет мерзнуть в нетопленных домах. А в это время истерзанная жестокою смутой Родина останется беззащитною против врага, который угрожает и Петрограду, и киевским святыням…

Родина гибнет. И не какие-либо не зависящие от нас несчастья тому причиною, а бездна нашего духовного падения – то опустошение сердца, о котором говорит пророк Иеремия: “Два зла сотворили люди мои; Меня, источник воды живой, оставили и выкопали себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды” (Иер. 2: 13).

Совесть народная затуманена противными христианству учениями. Совершаются неслыханные кощунства и святотатство; местами пастыри изгоняются из храмов. Люди всех званий и состояний стремятся использовать народную беду для легкой наживы. Изо дня в день возрастает дерзость грабителей. Захват чужого добра провозглашается как дозволительный. Люди, живущие честным трудом, становятся предметом глумления и хулы. Забывшие присягу воины и целые воинские части позорно бегут с поля сражения, грабя мирных жителей и спасая собственную жизнь. А в это время на несчастную Россию надвигается ужас междоусобной войны. Наша Родина стала притчею во языцех, предметом поношения среди иноземцев из-за алчности, трусости и предательства ее сынов… Православные! Именем Церкви Христовой Собор обращается к вам с мольбой. Очнитесь, опомнитесь, отбросьте вашу взаимную ненависть и внутренние распри, встаньте за Россию! Вспомните предостерегающие слова Предтечи Христова: “Уже и секира при корне дерева лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь” (Лк. 3: 9). Не допустите Родину до поругания и до позорного конца».

Не прошло и месяца после размножения и рассылки послания Собора по епархиям и приходам, как вдогонку ему полетело из Петрограда во все концы страны знаменитое большевистское «Всем, всем, всем!».

И вновь Русская Православная Церковь попыталась приостановить братоубийство, на сей раз уже в революционной Москве.

В отличие от Петрограда, октябрьский переворот в Москве затянулся. Здесь лилось много крови. И когда вооруженное противостояние сторон достигло апогея, а на священный Кремль обильно посыпались артиллерийские снаряды, взволнованные участники Поместного Собора решили направить для переговоров с большевиками делегацию. В ее состав для переговоров с московским Военно-революционным комитетом входили: митрополит Тифлисский Платон, епископ Камчатский Нестор, архимандрит Виссарион, протоиерей Э.И. Бекаревич, священник В.А. Чернявский, А.И. Дайн и П.И. Уткин.

Митрополит Платон (Рождественский)

Утром 2 ноября 1917 года делегация отправилась в штаб Военно-революционного комитета, а к полудню, по возвращении ее, глава делегации митрополит Платон доложил Собору следующее.

«Должен прежде всего сказать, что первый раз в жизни я испытал такое острое и сильное впечатление. Большего озлобления у людей и непонимания того, что они совершают, я не могу себе и представить. Я даже представить не могу, чтобы люди доходили до такой страшной злобы. Единственное утешение я находил в том, что впервые увидел на улицах всю силу веры в душе православного человека…

Идя к цели нашего путешествия, мы спросили по дороге милиционера, где находится Военно-революционный комитет. По указанию этого милиционера мы направились к бывшему генерал-губернаторскому дому на Тверской улице. В дальнейшем пути мы встречали на улице абсолютно одно внимание. Многие солдаты снимали фуражки, крестились и подходили ко мне целовать крест.

Подходим наконец к генерал-губернаторскому дому и видим здесь большую солдатскую толпу. У выхода из дома тянулась бесконечная лента солдат, которые начали посматривать на нас далеко не дружелюбно. Так мы здесь попали в атмосферу злобы.

Нам сразу поставили вопросы: “Где вы были раньше? Зачем мешать религию в наши дела? Зачем тут духовенство? Оно уже известно своим раболепством. Идите лучше к своим юнкерам”. Обращаясь лично ко мне, некоторые сказали: “Уходи в Кремль. Там твои”. Простояли у дома минут 15–20, стараясь успокоить солдат.

Я обратился к одному человеку, самому злобному, бывшему в форме солдата, сказав ему, что религии здесь место, что мы не исполнили бы долга, если бы не думали об этой гражданской войне (выделено мною. – О.В.), а теперь мы на своем месте. Высокопреосвященный Димитрий, преосвященный Нестор, священники Чернявский и Бекаревич беседовали с другими.

Пришлось наблюдать нам и такую картину: солдаты, окружив кольцом, вели значительную группу евреев, захваченных, когда последние стреляли из переулка и готовились стрелять из пулемета. Над головами евреев солдаты махали ружьями и повели их, как говорили в толпе, к расстрелу. Вообще озлобление против евреев неописуемое.

В дальнейшем я, и только один я, получил приглашение войти в дом. Не могу вам описать, что в нем увидел. Если на улицах всюду теперь грязь, то там в полном смысле слова болото.

Мне пришлось протискиваться среди женщин, среди всевозможного народа со свирепыми лицами, в загрязненном виде, не знающих туалета; у многих людей были испитые лица… Так меня провели через две комнаты, повели потом вниз, затем вверх. Опять я прошел через две комнаты и уже в третьей увидел группу военных и светских лиц, а также проходящих женщин. У дверей стояли часовые.

Не помню всего, что говорил я здесь, но все-таки в общем припоминаю мною сказанное. Я говорил, что пришел к ним с приветом, с Богом, с Христом.

“И вы, – продолжал я, – со Христом, и между нами – Христос. По Его милости Господней я пришел к вам и буду говорить с вами о любви”.

Дальнейшая фраза моя была такова: “В настоящий момент, когда здесь кровь льется, когда ужасом наполняется страна, Священный Всероссийский Собор не может молчать, и он послал меня во имя братолюбия, во имя московских святынь, во имя Ермогена и других святителей, на святые жилища коих летят бомбы, во имя ни в чем не повинных женщин и детей, во имя всего этого Собор послал меня и спутников моих”.

(Кто-то предложил митрополиту сесть, и он стал умолять этого человека прекратить междоусобие.)

“Если нужно, – добавил я, – то я прибегну к последнему средству”. При этом я стал опускаться пред ним на колени. Он подхватил меня и стал рассказывать, что драма переживает последние минуты, что всего несколько часов отделяют нас от мира, но что перемирия другой стороной дано не будет. “Но мы, – говорил этот господин, – испортили бывшее перемирие, и теперь мы предложили им сдаться. Мы послали двух делегатов и ждем ответа в положительном смысле.

(Митрополит Платон спросил о возможной расправе.)

“С нашей стороны расправы не будет. А юнкера вот что делают. Вчера они в Кремле захватили в плен солдат, вывели их к памятнику Александра II, выкопали яму, перестреляли солдат и бросили их туда. Может быть это и ложь, но это чрезвычайно взвинтило нервы солдат. И все же могу сказать, что расправы с юнкерами не будет. Вчера или сегодня (не помню точно указанной собеседником даты) в 3 часа ночи была взята телефонная станция. Захвачено было 140 юнкеров и служащих на станции. Хотя и ожидали, что на них зверски нападут, но они целиком были доставлены к нам, и ни один не пострадал. Им, юнкерам, надо сдаться. Да к тому и идет дело”.

Но когда я сказал об юнкерах, что они, как юноши, горячи, что они отстаивают Родину и можно допустить, что они будут сражаться до последнего, то собеседник мне сказал, что к вечеру Собор уже узнает о мире.

“Но что же с Кремлем?” – спросил я,

На что последовал ответ: “На Успенский собор не было сброшено специальных ударов. Пострадал только Чудов монастырь”.

“Кто же участвует в примирении враждующих?” – снова задал я вопрос. Собеседник ответил: “Железнодорожный союз, социал-революционеры, меньшевики и прибывшие из Петрограда представители газеты «Новая Жизнь»”.

Я продолжал: “Не отправиться ли мне со спутниками, которых сюда не пропустили, в Кремль? Мы побеседовали бы с юнкерами; и их надо бы посетить”. На это последовал ответ: “Это было бы возможно, но по пути туда вы подвергаетесь опасности попасть под выстрелы”.

“Что же, значит нам надо возвращаться домой?” – спросил я.

“Да”, – ответил этот господин.

Я спросил: “А с кем я имею дело?” От ответил: “Фамилия моя Соловьев”.

При этом он взял у меня благословение, проводил на площадь, стараясь обезопасить проход. Довел меня он до памятника Скобелеву к спутникам моим, мы перекрестились и пошли сюда, получив проводника и пропуск».

Закончив доклад Собору, митрополит Платон отправился было с кафедры, но, вспомнив упущенное, вернулся и добавил: «Когда во время беседы моей с Соловьевым вбежал офицер и сказал: “Нашли пулемет на церкви”, я стал просить: “Пощадите церковь!” – и он мне сказал, что не будет трогать ее. Из этого я вновь заключил, что религиозное чувство у этих людей не умерло, оно у них есть».

Некоторое время после речи митрополита Платона в Соборной палате стояла тишина.

Архиепископ Арсений (Стадницкий)

Нарушил ее председательствующий – архиепископ Арсений. Лояльность большевиков – обнадеживающий признак, но слова словами, а гарантий примирения сторон нет. По- прежнему продолжается в городе артиллерийская и ружейная пальба. Расстреливают Кремль. И посему архиепископ предложил Собору направить Военно-революционному комитету, Комитету общественной безопасности и старшему военному начальнику обороны Кремля официальное соборное прошение о прекращении междоусобной брани.

В 3 часа дня тот же архиепископ Арсений вынес на голосование текст обращения.

«Во имя Божия Всероссийский Священный Собор призывает сражающихся между собой дорогих наших братьев и детей ныне воздержаться от дальнейшей ужасной кровопролитной брани.

Священный Собор от лица всей нашей дорогой Православной России умоляет победителей не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь “побежденных”. Во имя спасения Кремля и спасения дорогих всей России наших в нем святынь, разрушения и поругания которых русский народ никогда и никому не простит…»

Документ приняли единогласно. Неизвестно, что больше возымело действие – военное положение сторон, дипломатия большевиков или церковное послание, а может быть, все вместе, но так или иначе в 5 часов вечера Комитет общественной безопасности капитулировал и подписал мир с комиссарами. Однако в последующем большевики оказались глухи к церковным просьбам. Обещания товарищ Соловьев не сдержал. Уже после подписания перемирия до утра следующего дня артиллерия Военно-революционного комитета продолжала бесцельно расстреливать пустующий Кремль. А вскоре по Москве пронеслась молва о повальных арестах и самочинных расправах над «контрреволюционерами».

И снова Церковь встала на пути кровопролития, и вновь на соборную кафедру взошел архиепископ Арсений и огласил очередное обращение.

«До членов Собора доносятся возмущающие душу и сердце вести о том, что в Москве и разных концах России юнкерам и другим беззащитным людям угрожает со стороны вооруженной толпы самосуд и иные виды насилия и кровавой расправы. Священный Собор во всеуслышание заявляет: довольно братской крови, довольно злобы и мести. Мести не должно быть нигде и никогда; тем более она недопустима над теми, кто, не будучи враждующей стороной, творил лишь волю их посылавших.

Победители, кто бы вы ни были и во имя чего бы вы ни боролись, не оскверняйте себя пролитием братской крови, умерщвлением беззащитных, мучительством страждущих. Не причиняйте нового горя и позора истерзанной Родине, и без того слишком обильно обагренной кровью своих сынов.

Вспомните о несчастных матерях и семьях и не примешивайте еще новых слез и рыданий к пролитой крови.

Даже и те, кто отказался от Бога и Церкви, кого не трогает голос совести, остановитесь хотя бы во имя человеколюбия.

Собор взывает и к вам, руководители движения: употребляйте все свое влияние на обуздание кровожадных стремлений тех, кто слишком упивается своей братоубийственной победой».

На этот раз обращение Собора адресовалось не только московскому Военно-революционному комитету, но и Совету народных комиссаров, всем политическим партиям и всему вооруженному населению России.

Было это 8 ноября 1917 года, а 11 ноября из Петрограда в Москву поступила депеша с извещением о конфискации у Русской Православной Церкви всех учебных заведений согласно декрету Совета народных комиссаров.

Вот тогда-то Поместный Собор и окрестил большевистскую рать «нашествием антихриста и беснующимся безбожием».

Могло ли быть по-другому? Вряд ли. Ведь выпад Совнаркома был не только многозначащей угрозой Церкви, но и откровенной провокацией. Но Русская Православная Церковь, верная своему принципу человеколюбия, ответила власти иначе.

На следующий день после провокационного известия на улицах, площадях и храмах Москвы появляется «Объявление от Священного Собора Православной Российской Церкви».

«В воскресенье, 12 ноября, в храме Христа Спасителя по окончании Божественной литургии будет совершена от лиц Священного Собора панихида по всем павшим во дни междоусобного кровопролития на улицах Москвы. Жители Москвы – и богатые и бедные, и знатные и простые, и военные и невоенные – все приглашаются, забыв всякую партийную рознь и помня только заветы великой Христовой любви, объединиться в общецерковной молитве о блаженном упокоении почивших».

Панихида по убиенным, независимо от цвета их политической принадлежности – и «красным», и «белым», – состоялась. Это ли не свидетельство каноническому уложению позиции Церкви и ее незыблемой верности христианскому долгу?

И мало того, Церковь пошла еще на один шаг во имя святой идеи гражданского покоя.

Накануне панихиды в храме Христа Спасителя, 11 ноября, с заявлением в Поместный Собор обратился его депутат Павел Астров.

«Вчера, 10-го сего ноября, в Москве на Красной площади состоялись похороны православных воинов (красногвардейцев. – О.В.), но православное сознание смущено тем, что на месте погребения не было совершено установленного при погребении православных христиан богослужения.

Просим Священный Собор принять соответствующие меры к тому, чтобы такое богослужение на могилах павших воинов было совершено…

Принять участие в погребении павших воинов, предстоящих 13-го сего ноября, для чего освободить желающих членов Собора от участия в соборных занятиях от 10 до 2 часов дня, вывесив о том заранее объявление».

На заявлении стояло 12 подписей. Члены Собора тоже смутились, но не от того, что предлагалось совершить погребальный обряд над безбожниками-большевиками, а от того, что Церковь, действительно, могла просмотреть соблюдение обрядности при похоронах солдат и рабочих.

Поэтому вначале было решено все-таки уточнить через Военно-революционный комитет, присутствовали ли при погребении священнослужители. Дело поручили митрополиту Тифлисскому Платону – лицу, комиссарам известному. Выяснилось: православного обряда погребения не было.

Следуя исторической правде, надо сказать, что мнения членов Поместного Собора относительно погребального богослужения у кремлевской стены разделились. Противную точку зрения взволнованно отстаивал епископ Тобольский Гермоген. К нему присоединилось еще 37 человек. Будущий новомученик Гермоген свою позицию отстаивал твердо: «Выражаем решительный протест против желания некоторой группы членов Собора “поспешить” совершением “торжественного отпевания” жертв междоусобной брани, закопанных руководителями партии большевиков у священных стен Кремля, так как:

первое: ни руководители, ни самая масса членов партии отнюдь не пришли к сознанию и искреннему покаянию и раскаянию по поводу совершенных тягчайших преступлений против Церкви, Родины и московского общества (населения Москвы) оскорблением и разрушением святынь и тому подобное;

второе: красные знамена, красные плакаты с революционными надписями политическими и противорелигиозными, вообще революционно-политический характер отпевания не может быть допущен;

третье: должны прежде всего руководители партии снять со стен Кремля громадный красный плакат с революционной, угрожающей мировым кровопролитием надписью, а также красные знамена и флаги;

и четвертое: должны руководители партии предварительно отпевания согласиться перенести все закопанные ими гробы на Братское кладбище, куда и возможно торжественное шествие, а также погребение (совместное) жертв междоусобной брани.

В противном случае “отпевание” (без указанных условий и требований) будет не отпевание, а вторая революционно-политическая демонстрация, способная создать новые тяжкие последствия для Церкви, общества и духовенства».

Надеяться на то, что партийное руководство выполнит церковные требования, было бы наивно, но и грешить против пастырской совести соборное духовенство не хотело и не могло. А потому решили: торжественного соборного богослужения не устраивать, но провести частное отпевание погибших красногвардейцев по усмотрению священников близлежащих приходов, что и было сделано.

Вскоре Москву потрясла весть о злодейском убийстве бывшего верховного главнокомандующего русской армией генерал-лейтенанта Н.Н. Духонина. Церковь открыто и в числе первых осудила это безрассудное преступление. По настоянию архиепископа Евдокима и еще 46 членов Собора была совершена специальная панихида по генералу Духонину и «всем погибшим за веру и отечество».

Для Церкви не было разницы в убиенных, будь то «красные» или «белые». Несколько месяцев спустя, когда пожар гражданской войны заполыхает по всей России, Патриарх Тихон подтвердит миролюбивую позицию православного духовенства отказом от благословления белых армий.

***

Почти столетие отделяет нас от тех трагических дней российской истории. Страна дважды пережила социально-политический и экономический слом, ввергший в хаос «переходности» миллионы людей. Менялись праздники, делались попытки очередной раз переписать историю с белого листа, навязать новые идеалы и принципы. И над всем этим, как и во все времена, незыблемой и сияющей остается Церковь.

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 24.

ГАРФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 617. Л. 35.

ГАРФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 35. Лл. 67–69.

Там же. Л. 72.

Там же. Л. 49.

ГАРФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 39. Л. 11.

Там же. Л. 23.

Там же. Л. 31.

ГАРФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 53. Л. 27.

Там же. Л. 29.

История в историях

ЦЕРКОВНЫЙ ПЕРЕВОРОТ

В 1652 году патриархом всея Руси стал Никон – человек высокообразованный, волевой, сильный духом и телом. Он пользовался уважением и покровительством царя Алексея Михайловича. Как человек решительный, он уже весной 1653 года стал осуществлять церковную реформу.

В определенном смысле и Никон тоже покровительствовал царю. Надо учесть, что патриарху было 47 лет, тогда как царю всего 23. Интеллектуально, духовно Никон влиял на царя. Возможно, по этой причине церковная реформа проводилась без долгой подготовки, слишком быстро и в неподходящее – с позиций государственных – время.

Начало правления Алексея Михайловича было непростым. Его отец умер в 1645 году, и юный царь попал под влияние своего родственника и наставника боярина Б.И. Морозова, который фактически стал регентом. Он руководил правительством и администрацией, не забывая о личной выгоде.

Внешне на верхних ступенях общественной пирамиды дела обстояли чинно и благородно. По свидетельству англичанина Карлейля: «Двор московского государя так красив и держится в таком порядке, что между всеми христианскими монархами едва ли есть один, который бы превосходил в этом московский. Все сосредотачивается около двора. Подданные, ослепленные его блеском, приучаются тем более благоговеть перед царем и чтят его почти наравне с Богом».

И хотя молодой царь был «тишайшим», как его прозвали, в его царствование хорошо жилось только чиновникам и «олигархам», тогда как народ и даже немалая часть дворян и купцов находились в трудном положении из-за тяжких налогов.

Н. Н. Костомаров сравнил царей Ивана IV и Алексея. Оба устанавливали самодержавное правление, имели склонность к торжествам и зрелищам, «к упоению собственным величием». Но только Грозный «был от природы злого, а царь Алексей – доброго сердца». Отвлечемся от достаточно наивной ссылки на «природу» и обратим внимание на дальнейшие соображения:

«Иван в служилом классе (по-видимому, имеются в виду крупные государственные чиновники. – Авт.) видел себе тайных врагов и душил его самым нещадным образом, но в то же время, сознавая необходимость его службы, разъединял его, опираясь на тех, которых выбирал в данное время, не давая им зазнаваться, и держал всех в повиновении постоянным страхом; царь же Алексей, напротив, соединял свои самодержавные интересы с интересами служилых людей. В чем это выражалось? Оказывается, в том, что он давал «много власти своим чиновникам – высшему (т. е. служилому) сословию над народом».

(Это сословие было, по сути своей, той же самой «номенклатурой», сросшейся с «олигархами», которая во второй половине XX века установила свою безраздельную власть в Советском Союзе, а затем и Российской Федерации и других частях расчлененного СССР.)

Костомаров поясняет, что к служилому сословию относились главным образом «начальники приказов, дьяки и воеводы, а затем вообще все те, которые стояли на степени какого-нибудь начальства». Этим людям было выгодно самодержавие, потому что оно передавало в их руки реальную власть над народом. «Злоупотребления насильствующих лиц, – писал Костомаров, – и прежде тягостные, не только не прекратились, но еще более усилились в царствование Алексея, что и подало повод к постоянным бунтам».

Учтем, что Костомарову очень не нравился «деспотичный» Иван Грозный, а царь Алексей вызывал симпатию. Но несмотря на это историк вынужден был признать, что народу при

Иване IV жилось лучше, чем при Алексее. Более того, во времена царствования Алексея «в почтении, какое оказывали тогдашние московские люди верховной власти, было не сыновное чувство, не сознание законности, а более всего рабский страх, который легко проходил, как только предоставлялся случай, и оттого, если по первому взгляду можно было сказать, что не было народа более преданного своим властям и терпеливо готового сносить от них всякие утеснения, как русский народ, то, с другой стороны, этот народ скорее, чем всякий другой, способен был к восстанию и отчаянному бунту».

Нам кажется, что это замечание Костомарова очень близко к истине. Даже не желая того, он вынужден был признать, что народу (в отличие от власть имущих, крупных чиновников и т. п.) под властью Ивана Грозного жилось лучше, свободней, чем при «тишайшем» Алексее Михайловиче.

«Несмотря на превосходные качества этого государя как человека, – заключает Костомаров, – он был неспособен к управлению: всегда питал самые добрые чувствования к своему народу, всем желал счастья, везде хотел видеть порядок, благоустройство, но для этих целей не мог ничего вымыслить иного, как только положиться во всем на существующий механизм приказного управления. Сам считая себя самодержавным и ни от кого независимым, он был всегда под влиянием то тех, то других; но безукоризненно честных людей около него было мало, а просвещенных и дальновидных еще менее. И оттого царствование его представляет в истории печальный пример, когда под властью вполне хорошей личности строй государственных дел шел во всех отношениях как нельзя хуже».

Как показал исторический опыт, бывает и намного хуже, когда при тех же претензиях на самодержавие на высшей государственной должности пребывает личность недостойная, что определенно продемонстрировало правление Горбачева и Ельцина. Тем более что и до них, при Хрущеве и Брежневе, постоянно укреплялось господство номенклатуры над народом.

В отличие от этого при Сталине, как и во время правления Ивана Грозного, хищные и вороватые чиновники испытывали страх перед верховной властью (чего не было в народе), а потому вынуждены были умерять свои материальные потребности. Как только этим людям была предоставлена свобода, они начали превращаться в откровенно паразитический класс (как отметил югославский политолог Милован Джилас – сам выходец из партноменклатуры).

Значит, добрые намерения государя остаются благодетельными лишь в его близком и дальнем окружении, а для народа оборачиваются кабалой и невыносимыми тяготами, которые вызывают постоянные волнения.

25 мая 1648 года в Москве вспыхнул бунт, который принято называть «соляным». В действительности, к этому времени появилась обременительная пошлина на соль, которая привела к печальным экономическим последствиям (в частности, недосолу рыбы и ее порче в большом количестве: а это был один из важных продуктов питания населения). Недовольство народа было велико, и в начале 1648 года соляная пошлина по случаю царского бракосочетания была отменена. Однако это не дало быстрых благоприятных для народа результатов.

Обладавший реальной властью боярин Морозов поставил на многие «доходные места» своих близких людей и родственников жены царя – в девичестве Милославской. Сам он тоже женился (вторично) на сестре царицы. Новые «начальники» принялись увеличивать свои богатства, пользуясь своим высоким положениям. Вдобавок взамен пошлины на соль были введены новые явные и скрытые налоги, а боярин Морозов благоволил (надо полагать, не бескорыстно) иноземным купцам и перекупщикам.

Были обижены очень многие: от простых крестьян до богатых купцов. Тем более что и состоятельным людям приходилось не сладко. Заведовавший земским приказом Леонтий Плещеев, например, создал систему доносчиков, по ложным обвинениям которых обвиняемых бросали в тюрьму, а за освобождение брали взятки. Подобные беззакония заставили толпу остановить царский кортеж и молить государя сменить Плещеева и уменьшить налоговое бремя: «иначе народ погибнет вконец».

Царь обещал разобраться с жалобами. Но его подручные решили действовать силой и принялись разгонять толпу кнутами. Народ не разбежался, а ответил градом камней. Царь успел отбыть в Кремль. Толпа двинулась следом, требуя выдать Плещеева на расправу. К ним вышел боярин Морозов с увещеваниями, но люди слушать его не стали, крича: «Мы и тебя хотим взять!» Он поспешил скрыться во дворце, охраняемом стрельцами. Народ бросился к его дому и учинил там погром, да и перепились многие, добравшись до погребов, где стояли бочки с хмельным мёдом и винами.

Потом стали громить и грабить дома некоторых других бояр и дьяков, а затем вновь собрались у дворца. Царь вынужден был выдать Плещеева, и его тут же заколотили палками до смерти: «Вот как угощают плутов и воров!» После смертной казни еще нескольких высоких должностных лиц и крупного московского пожара бунт затих, и царь, прося оставить в живых Морозова как своего воспитателя и обещая отстранить его от дел, расплакался, чем вконец разжалобил народ.

Позже мятежи прокатились и по другим городам, были попытки поднять народ и в Москве, но на этот раз власти сумели подавить эти выступления в зародыше, казнив зачинщиков и подстрекателей. В 1650 году бунты произошли во Пскове, а затем и в Новгороде. Дольше всех держались псковичи.

Царь Алексей Михайлович стал бояться народа, окружил себя стражей, не принимал лично просьб, учредил Приказ тайных дел – предтечу тайной полиции. Делалось это не для того, чтобы оградить народ от злоупотреблений местных и центральных властей, а для подавления его недовольства и пресечения бунтов. Под таким предлогом власть имущие имели возможность творить всяческие злоупотребления.

Торжественно начав войну с Польшей, царь сперва добился успеха и присоединил к своим владениям Литву, Белоруссию и Правобережную Украину. Но затем удача ему изменила, началась война со Швецией, и было потеряно больше, чем приобретено. Расходы на войну истощали государство. Народ был изнурен повинностями и налогами. Правительство пустило в оборот массу медных денег. Поднялись цены на cepебро, началась инфляция. Выпускалось огромное количество поддельных монет. Летом 1662 года за серебряный рубль платили 8 рублей медных. (Тут, по-видимому, есть определенная аналогия с постоянной, порой чудовищной инфляцией, поразившей Россию конца XX века. Однако в наше время причины ее не в расходах на какие-то разорительные войны, а прежде всего в экономическом упадке, расхищении национальных богатств и вывозом капиталов за рубеж.) И вновь в Москве вспыхнул бунт. Царь находился в это время в Коломенском и опять обещал толпе разобраться с делами и наказать виновных в ограблении народа и злоупотреблениях. Но увидев, что к нему движется большой отряд стрельцов, «тишайший» громко завопил: «Ловите и бейте бунтовщиков!» Началось избиение безоружной толпы, многие были убиты или утонули в Москве-реке. В тот же день по приказу царя у Коломенского повесили полторы сотни бунтовщиков; многих пытали, отсекали им руки и ноги; других нещадно стегали кнутами и клеймили раскаленным железом…

Царь Алексей Михайлович

Как видим, царь был горазд расправляться с простым людом, но всячески оберегал своих вельмож. Самодержавие превращалось во власть «номенклатуры» (говоря современным языком). Не случайно в сказаниях народа Грозный выступал как справедливый царь, тогда как об Алексее этого не говорили.

Итак, мы вкратце охарактеризовали тот социально-экономический фон, на котором Никон проводил церковную реформу. Суть ее была в том, чтобы «очистить» греческо-визайтийский церковный ритуал от западных и местных, русских влияний и отредактировать в этой связи некоторые литургические тексты в соответствии с греческими оригиналами.

Пока он боролся с западными влияниями в религиозной живописи, ocобых проблем не было. Из многих домов были изъяты иконы западного образца, преимущественно французские. В начале 1655 года после воскресной службы Никон в присутствии царя показывал собравшимся «ложные» иконы и швырял их на пол. Предполагалось их сжечь: по предложению царя они были погребены. Но когда пришла пора менять некоторые тексты псалтыри, ревнители старины оказали Никону яростное сопротивление.

Поспешность, с которой осуществлял Никон реформы, имела и политическую подоплеку. Было желательно, чтобы не существовало религиозных препятствий для воссоединения с Украиной, где церковный ритуал более соответствовал православной византийской традиции, чем в Москве.

В 1658 году Никон оставил патриарший престол по причинам внутриполитическим. Боярам не нравилось, что он оказывает влияние на царя, да и Алексей Михайлович начал тяготиться возвышением главы Русской православной церкви, который считал, что светская власть должна находиться под духовной опекой патриарха. А самодержец не желал поступиться своей властью.

С отставкой Никона церковный раскол не был преодолен. Старообрядцы упорно отстаивали свои убеждения. Их вдохновлял мятежный протопоп Аввакум, которого не могли сломить ни лишения ссылки, ни тяготы тюрьмы, ни ужас пребывания в сырой холодной яме, где, по его словам, он был превращен в «живого мертвеца».

Формальная причина раскола, потрясшего в ту пору Русскую православную церковь, вряд ли может считаться сколько-нибудь серьезной и принципиальной: надо креститься двумя или тремя перстами, ходить крестным ходом посолонь (по солнцу) или против, дважды или трижды повторять «аллилуйя»… Разногласия отражали и некоторые идейные расхождения, но не существенные. Как писал историк Н.Ф. Каптерев: «Жалко смотреть на эту нашу вековую церковную распрю, всю основанную с начала до конца на недоразумении, на непонимании, на незнании иногда самых элементарных христианских истин».

Такое мнение складывается, если иметь в виду только религиозные и, еще более узко, богословские причины. Однако ситуация была значительно сложней и серьезней. Шла борьба за власть и в верхах (церковный собор 1660 года лишил Никона сана; царь получил полное превосходство над патриархом), и за господство над народом, вернее сказать, за возможность его максимально эксплуатировать. Ответом на это стали многочисленные бунты, в которых принимали активное участие и старообрядцы.

В общем, раскол ослабил позиции православной церкви и укрепил самодержавие, а также его опору, новый господствующий класс дворян.

Трудно сказать, по какой причине Никон стал проводить радикальную реформу, обрушившись на старообрядцев как на еретиков, с чрезмерной яростью. «Главная острота Никоновой реформы, – писал философ-богослов Г. Флоровский, – была в резком и огульном отрицании всего старорусского чина и обряда. Не только его заменяли новым, но еще и объявляли ложным, еретическим, почти нечестивым. Именно это смутило и поранило народную совесть».

Возможно, сказались интриги греческого авантюриста Паисия Лигарида, который подсказывал царю, находившемуся под его влиянием, действия, укрепляющие самодержавие, ослаблявшие Русскую православную церковь и сближавшие Россию с государствами и культурой Запада, а также, пожалуй, и с католической церковью (Паисий прошел обучение в иезуитской коллегии).

В распре царя с Никоном были заинтересованы прежде всего бояре. Ведь у Никона речь шла о двоевластии, «симфонии» царя и патриарха, что грозило перейти в теократическое правление. Лигарид, судя по всему, все делал для того, чтобы гонения на старообрядцев ожесточались. Собор 1667 года, не без рекомендации греческого авантюриста, предал старообрядцев анафеме, предложив царю расправляться с ними как с еретиками и раскольниками. Специалист по истории русской церкви А.В. Карташев писал, что тем самым собор «посадил на скамью подсудимых всю русскую московскую церковную историю, соборно осудил и отменил ее». В этих словах можно усмотреть преувеличение. Однако и в таком случае церковная смута выглядит какой-то нелепой, не только как выступление против старорусского культа, но и против традиций русской культуры, ибо в те времена религия была очень важной составной частью культуры народа. Все это было выгодно лишь врагам России. Странно, что церковные иерархи не обратили на это никакого внимания. Ведь они имели возможность осуществлять реформы, начатые Никоном, постепенно и без категорического осуждения традиций прошлого.

Печатный герб Никона
Подпись Никона

Это был, пожалуй, очень важный шаг. Он не только способствовал распространению религиозной смуты среди русских православных людей, но и способствовал подчинению церкви государству, патриарха – царю. Кроме того, этим усугубилось разобщение между «простым» народом и власть имущими, значительную часть которых тяготили патриархальные порядки и привлекали западные. Все это не смущало, а в чем-то даже устраивало царя Алексея.

«Второе восстановление патриаршества»: 70 лет спустя

Историческое и экклезиологическое значение встречи Сталина с тремя архиереями в Кремле и последовавшего собора до сих пор получает очень разные оценки. Одни усматривают в событиях 1943 года возрождение церкви (сам термин «второе восстановление патриаршества» отсылает к «первому восстановлению» в 1917 году). Другие с пренебрежением говорят об учреждении «сталинской церкви». Участники конференции, приуроченной к 70-летию «второго восстановления патриаршества», постарались увидеть это событие в исторической перспективе, поговорить о том, что ему предшествовало и к каким последствиям в современной жизни церкви оно привело.

Сейчас широко распространена точка зрения, что именно восстановление патриаршества стало главным деянием Собора 1917 года. Хотя на самом Соборе единогласия в этом вопросе не было, многие люди действительно связывали с патриаршеством надежду на самостоятельность церкви. Однако оно было скорее символом такой независимости и соборности. Так, 34 Апостольское правило, которое было использовано как аргумент для восстановления патриаршества в 1917 году, не даёт безусловных канонических оснований для введения этой формы управления. Сформулированное в Римской империи, оно лишь закрепляло за каждым из народов право иметь своего национального первого епископа, о чем и говорят слова: «епископам всякого народа подобает знати первого из них».

Решение об избрании патриарха, которое принималось в условиях государственного переворота и гражданской войны, не было безупречным и с процедурной точки зрения. В голосовании смогли принять участие меньшинство участников Собора, предварительно не были определены права и обязанности будущего патриарха.

«Патриаршество — неясный термин, который никак себя не проявил в истории Русской церкви», — сказал протоиерей Георгий Митрофанов, заведующий кафедрой церковной истории СПбДА. Каждое «патриаршество», начиная с 1589 года, имело новый смысл, а реальное значение патриархов мало чем отличалось от значения предстоятелей, не имевших такого титула. К XX веку у Русской церкви практически не было опыта независимого, канонически определенного в традиции предстоятельства и воплощённой в конкретных институтах или церковных постановлениях соборности.

1943 год узаконил тот тип церковно-государственных отношений, когда для легального существования церковной структуре нужно было беспрекословно слушаться всех рекомендаций власти, причём транслируя и обосновывая их от своего имени, не ссылаясь на светскую власть. События 1943 года были подготовлены и многовековой историей, и рядом тяжёлых компромиссов, на которые пошёл митрополит Сергий (Страгородский), после смерти патриарха Тихона в 1925 году ставший заместителем находившегося под арестом патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), а в конце 1936 года фактически сделавший себя патриаршим местоблюстителем. «Представитель церковной иерархии, присвоивший себе права её предстоятеля, пошёл на компромисс с властью, которая ставила своей задачей уже не просто уничтожение церкви, а использование недоуничтоженной церкви в своих антихристианских интересах, — охарактеризовал отец Георгий Митрофанов этот шаг митрополита Сергия. — При таком положении уже не нужно никаких внешних сил. В сознании многих священнослужителей начинает взращиваться свой внутренний уполномоченный, который в конечном итоге начинает менять церковную жизнь изнутри».

«Перевоспитание» уцелевших к 1943 году архиереев и священников ссылками и каторгами и непрестанная забота совета по делам РПЦ о подготовке новых церковных кадров в соответствии с потребностями советской власти принесли свои плоды. В облике церкви стали проступать советские черты. Появились табуированные темы, в число которых попали прежде всего те, с которыми в 1917 году связывалось обновление церковной жизни, — темы проповеди, языка богослужения, роли мирян в церкви. Была выстроена жёсткая «вертикаль власти» при полном недоверии к церковному народу.

Был ли митрополит Сергий родоначальником «сергианства» как особого типа отношений между церковью и государственной властью или он продолжал действовать в той логике, в которой столетиями развивалась церковная жизнь? Мог ли иерарх церкви, изначально воспринявшей византийскую модель взаимоотношений с государством, поступить по-другому? Был ли иной ответ на беспрецедентно жёсткие исторические условия внутри константиновской парадигмы церковной жизни? На протяжении веков Русская церковь существовала как бы в двух планах — реальном и символическом. Сама идея симфонии, идея христианского государства — символична, поскольку, как заметил заведующий кафедрой богословских дисциплин и литургики СФИ Давид Гзгзян, не может быть христианского государства, перед государством просто не стоит задача воплощения евангельской максимы, которая стоит перед церковью. Тогда как антихристианское государство, как показала история, вполне осуществимо.

Главное значение Собора 1917-1918 годов в том, что он стал едва ли не единственной в истории Русской церкви попыткой отреагировать на крах многовекового константиновского периода, связанного с определённым взглядом на её отношения с государством, убеждён ректор СФИ священник Георгий Кочетков. Собор впервые за много столетий вспомнил о церкви как о Церкви, попытался перевести стрелки часов на новую историческую эпоху. «Второе восстановление патриаршества» в 1943 году совершило разворот, стало страшной попыткой вернуться к идее симфонии, не оправданной реалиями жизни.

Характерен документ 1945 года, зачитанный заведующим кафедрой церковно-исторических дисциплин СФИ кандидатом исторических наук Константином Обозным, — статья митрополита Вениамина (Федченкова), в 1920-е годы резко критиковавшего советскую власть. Он пишет уже о Поместном соборе 1945 года, избравшем патриарха Алексия I, и даёт такую характеристику председателю совета по делам РПЦ генерал-майору НКГБ Георгию Карпову: «Это верный представитель государственной власти, как и подобает ему быть таковым. Но сверх сего и лично это — человек совершенно искренний, откровенный, прямой, твердый, ясный, почему он сразу внушает всем нам доверие к себе, а через себя и к советской власти… Он, как и вообще правительство, открыто желает помочь Церкви в устроении её на началах Советской Конституции и в согласии с нуждами и желаниями церковного народа. Горячо верю и желаю ему полного успеха». Отец Георгий Митрофанов сравнил подобное мироощущение со стокгольмским синдромом: «Государство, которое физически не уничтожает церковь и даёт ей почетное место, для неё уже самое лучшее, будь то Золотая Орда, Турецкий султанат или СССР».

Еще одним следствием «второго восстановления патриаршества» можно считать то, что появился новый для православия тип церковного устройства — крайний клерикализм. «Трудно сказать, возник он в 1943 или в 1993 году, — сказал отец Георгий Кочетков. — Он как будто призван показать, как не надо жить в церкви. Может быть, если люди это увидят, то зададутся вопросом: а как надо? Когда читаешь о церковной жизни в дореволюционных изданиях, возникает впечатление, что мы живем в разных церквях, на разных планетах, а когда читаешь о древней церкви, — это еще одна планета. Вроде вера та же, Господь один, крещение одно, а церкви совершенно разные».

«Второе восстановление патриаршества» запустило в действие механизм, приведший к изменению представлений о норме церковной жизни. В постсоветском православии как будто не осталось места вере в церковь как в сообщество людей, объединенных евангельским откровением, как в собрание, реально, а не символически возглавляемое самим Христом.

В результате утраты церковью основополагающих принципов своего бытия, в ней стали давать о себе знать явления, которые участники охарактеризовали как «тёмную силу». В 1990-е годы она соединилась с определенными политическими силами и выплеснулась на страницах одиозных антихристианских СМИ, на псевдонаучных конференциях в духе «православного большевизма», в клеветнических коллективных письмах против церковнослужителей и иерархов. Именно с необходимостью ограничить действие этой «тёмной силы», порождённой советской властью, многие современные специалисты связывают централизацию церковной власти.

Участники семинара размышляли и о возможных путях преодоления в церковной жизни черт, которые она обрела в эпоху «второго восстановления патриаршества», в частности агрессии, обскурантизма, национализма, клерикализма, внутреннего и внешнего сектантства, недоверия, неверия и цинизма. В связи с этим разговор вышел на проблему духовного просвещения. «Чем более просвещённым становится христианин, тем более цельной становится его церковная жизнь и тем больше он может противостоять агрессии», — убеждён доктор исторических наук, профессор Сергей Фирсов (СПбГУ).

Однако что понимать под христианским просвещением? Можно ли его напрямую связывать с увеличением числа дипломированных священнослужителей? Протоиерей Георгий Митрофанов считает, что просвещение несводимо к образованию. Главное, чего не хватает в современной церковной жизни, в том числе и в духовных школах, — это изменение отношений между людьми. В церкви нужна проповедь не только словом, но и жизнью. С ним солидарен отец Георгий Кочетков, он связывает основную задачу христианского просвещения с изменением отношения к жизни, к человеку, к церкви, к обществу. Именно этой цели служит и подлинная катехизация, оглашение, в нормальном случае предшествующая духовному образованию, добавил он.

Подлинное просвещение, связанное с возвращением к евангельским основаниям церковной жизни, с усвоением и осмыслением разных пластов церковной традиции, способно возродить не только отдельного человека, но и целые сообщества людей, создать среду, в которой возможно преодоление болезней и постсоветской церкви, и постсоветского общества. Таков один из выводов, к которым пришли участники разговора.

XX век, связанный для Русской церкви с окончанием константиновского периода, открыл перед ней новые возможности. Впервые лишенная опоры на государство, она была поставлена перед вопросом, в чем реальные основания её жизни. По пророческому слову монахини Марии (Скобцовой), это «безбожное и нехристианское время вместе с тем оказывается как бы преимущественно христианским и призванным раскрыть и утвердить христианскую тайну в мире». Именно по этому пути раскрытия и утверждения пошли немногочисленные духовные движения типа общин и братств. «Второе восстановление патриаршества», судя по его историческим последствиям для церкви и страны, стало во многом движением против хода истории, однако христианство по своей природе не может уйти от диалога с исторической реальностью, и его поражения, может быть, яснее всего обозначают перед церковью новые задачи.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *