Пророчества Достоевского (+Видео)

Мое знакомство с Достоевским началось внезапно, очень бурно и, к сожалению, довольно поздно. Мне было уже 20 лет, я жила и училась на Украине. Достоевского мы в школе не проходили. Но на втором курсе филологического факультета мой научный руководитель Олег Николаевич Осмоловский предложил мне для курсовой работы сравнить «Неточку Незванову» Достоевского с «Асей» Тургенева.

Тургенева к тому времени я знала всего — это был мой любимый писатель. А к Достоевскому я обратилась тогда впервые. Ограничиться одной повестью, будучи отличницей, я никак не могла, поэтому добросовестно прочитала подряд все его сочинения по десятитомнику 1956 года.

Вот тут я и поняла, что это мой писатель, его герои — мои люди; настоящая жизнь протекает там, мужчины и женщины из этого мира мне интереснее, чем многие мои реальные знакомые. Так это все началось и продолжается уже много лет, и я всецело предана этому миру, этому писателю, этим героям.

Людмила Сараскина. Фото Юлии Маковейчук

Я даже крестилась в Старой Руссе Новгородской области в 1990 году, уже взрослой, и моим крестным был Дмитрий Андреевич Достоевский, правнук писателя. Год назад у него родился внук Федя, так что сейчас в России снова есть Федор Достоевский.

А в Старой Руссе находится знаменитый на весь мир музей Достоевского, расположенный в том самом доме, который последние годы жизни писателя служил ему и его семье летней дачей и где были написаны «Подросток», «Братья Карамазовы», Пушкинская речь.

«Родя, мы с тобой!»

В романах Достоевского рассыпаны такие смыслы, которые в момент создания произведений были не очевидны. Тогдашние читатели не поверили ни «Бесам», ни «Подростку», ни «Братьям Карамазовым», ни «Дневнику писателя». Только спустя годы заговорили: «Всё сбылось по Достоевскому». Сначала — после революции 1905 года — Дмитрий Мережковский, затем — в пятилетний юбилей революции 1917 года — Валериан Переверзев.

В «Преступлении и наказании» герой разрешает себе «кровь по совести», а всего через одно десятилетие на этот лозунг откликнется целая плеяда русских революционеров. Они решат, что террор — он тоже «по совести», и что необходимо совершить последнее, самое главное убийство, убивающее все прочие убийства.

Раскольникова и русских террористов свяжет неразрывная нить. Эта связь была не очевидна при написании романа, но очень скоро стала явной. Еще при своей жизни, в конце 1870-х годов, Достоевский увидит, что такое Раскольников в реальности, чем пахнет «кровь по совести» и чем оборачивается русский террор.

Я уже не говорю о романе «Братья Карамазовы». Когда он вышел, то воспринимался всего лишь как «История одной семейки» (так назвал Федор Михайлович первую книгу романа). Но эта «история» тревожно сигналила о приближающейся угрозе не только для семьи, но и для державы.

Я прочитываю роман как набатное предостережение: семья — рушится, братья друг друга не любят, и все вместе своего отца — ненавидят. Ненависть, разъедающая души, проникает не только в мир, но и в монастырь; она чревата самыми тяжелыми последствиями. Ведь чтобы было братство, нужны братья…

В романе «Идиот» главный герой, князь Лев Мышкин, добрейший, честнейший, благороднейший человек, который хочет всем помочь, всех согреть, всех одарить светом своей души, — приносит в мир несчастье. Рядом с этим простодушным, кротким, целомудренным человеком люди гибнут.

Таково положение добра в нашем мире. Добро — трагично, оно редко побеждает, разве что на время. И как тяжело жить доброму, кроткому человеку! В черновиках Достоевский называл Мышкина «Князь Христос».

Но Христос — Бог, и, как Бог, Христос Распятый побеждает, воскресая. А человек, который стремится быть самоотверженным в добре — гибнет. Всего лишь на мгновение люди, прикоснувшиеся к личности «Князя Христа», очеловечиваются и успевают ощутить Его в своем сердце.

В романе «Подросток», герой, двадцатилетний мальчишка, решил стать Ротшильдом. Он хочет быть таким же богатым, как богатейший из банкиров, и править миром.

Но от этой заманчивой идеи ему пришлось отказаться. Сердце юноши откликается на страдания других: нужно помочь ближнему! Нужно поделиться своим насущным, помочь вдове, пожалеть сироту. У него не получается быть скрягой, бездушным скупцом.

Но посмотрите, что происходит сегодня! У нас со всех экранов кричат: «Заработай миллион! Десять миллионов!» У нас миллион стал национальной идеей. При жизни Достоевского подумать было невозможно, что такое — когда-нибудь случится.

Ныне у многих наших сограждан, кроме баксов в глазах, ничего нет. Достоевский предупредил нас об этой опасности 136 лет назад. Сегодняшние богатеи совсем не похожи на Аркадия Долгорукого. Они не экономят на себе, ни в чем себе не отказывают.

Что значит «быть, как Ротшильд?» Этот банкирский дом создавался веками, за два столетия сумел сколотить огромный капитал, а сегодня человек ухитряется за два-три года выскочить в миллиардеры. Как?! Достоевский сформулировал: «Они хотят разом весь капитал».

А «Бесы»… Там есть такие тезисы, такие мысли, такие тексты, что можно подкладывать их под сегодняшнюю жизнь и подписывать фамилии. Это, конечно, вульгарное прочтение романа, в котором есть и высокая метафизика, и романтика, и фантастический реализм.

Но, помню, как 20 лет назад, в начале 90-х, я сотрудничала с газетой «Московские новости». Однажды ее редактор Егор Владимирович Яковлев, которого сейчас уже нет с нами, почувствовав, что в романе есть нечто очень знакомое, попросил меня сделать подборку фрагментов романа.

Фрагменты печатались в нескольких номерах, и люди ахали, читая, как «воцарился всеобщий сбивчивый цинизм», как «новые русские» дорожат «правом на бесчестье». Возникало желание увидеть современные события в зеркале «Бесов», назвать имена тех, кто сегодня — эти самые бесы.

Наше время ничуть не лучше 90-х. Просто немного иные оттенки. Романы Достоевского — это такое необыкновенное сочетание вечного и злободневного, такая загадка… Ты думаешь, читая роман: «Всё, мы это проехали, этого уже не будет, это уже история». Ничего подобного! Наступает новое десятилетие, новые реалии, и мы видим — опять роман «Бесы» здесь, он «проснулся»: опять кружит над нами хаос и смута, опять где-то в своих каморках сидят Раскольниковы, опять у них вызревает подпольная идея.

Опять есть люди, которые говорят: «Родя, мы с тобой!» (как написано на стенах так называемой квартиры Родиона Романовича Раскольникова в Петербурге, с которой Достоевский писал антураж жизни героя, и куда ходят туристы). «Родя, мы с тобой!» То есть мы снова готовы на «кровь по совести» и пойдем на все.

Ничто «достоевское» не проходит, ничто не уходит. Мне даже кажется, что русская жизнь будет до тех пор несчастной, пока будет завязана на Достоевском. Русская жизнь начиталась Достоевского! Она не специально следует ему, она не подражает ему по-обезьяньи. Но — роковым образом воспроизводит все то, о чем он писал. И в то же время Россия не усвоила уроки «Бесов» и «Братьев Карамазовых». И раз за разом, десятилетие за десятилетием воссоздает заложенные там смыслы. Вот парадокс писателя, вот загадка…

Опасная профессия

Самую потрясающую, вдохновенную и трагическую для себя, как для писателя, сцену Достоевский написал, работая над романом «Бесы». Сцену исповеди Ставрогина у старца Тихона. И эта сцена была отсечена цензурой! Подобному цензурному изъятию нет равных. Несколько месяцев Федор Михайлович пытался спасти главу, улучшая героя, ситуацию, но ему так и не дали напечатать ее.

За последние двадцать лет я смогла сделать три издания романа, — в 1989-м, в 1992-м и в 1996 году, куда включена исповедь Ставрогина и поставлена на свое, задуманное писателем место. До этого она печаталась как приложение.

По сюжету романа Ставрогин возвращается из длительного путешествия по Швейцарии с загадочным грузом и намерением: он привез в Россию 300 экземпляров написанной им и отпечатанной в заграничной типографии исповеди, которую хочет, рано или поздно, предать гласности, отослать полиции, местной власти, в редакции газет. Эта исповедь — и самодонос, и похвальба своими «подвигами». Несомненная провокация, которая прикидывается раскаянием. В тот момент, когда ему хочется взорвать то, что его окружает, и все отношения — разрубить, он идет к старцу Тихону и дает ему читать исповедь. Надеется произвести нестандартное впечатление.

Он, видимо, полагал, что старец Тихон будет его как-то утешать, или наоборот — укорять. И вот, старец читает эту исповедь, — крамольнейшие листочки, рассказывающие о том, как куролесил наш герой, как женился на безумной Хромоножке, заключив с приятелем пари на вино, как соблазнил девочку, и как эта девочка, не вынеся позора, повесилась.

Позже это страшное преступление некоторые «биографы» навесят на Федора Михайловича! Его обвинят в том, в чем признался и «как бы» повинился его герой! Уверена, что за эту клевету люди, оболгавшие писателя, будут жестоко наказаны, — в этом или в ином мире.

Писатель — рискованная профессия. Если он пишет на пределе честности, на пределе ужаса, то рискует быть обвиненным во всем, что совершают его герои. Ведь досужие обыватели думают, что человека может волновать лишь то, что произошло с ним самим, а никак не чужая боль. Достоевский — ощущал чужую боль как никто.

Переполох на балу. Иллюстрация к роману Ф. Достоевского «Бесы». 1983

А откуда взялась история преступления? Когда Феде Достоевскому было девять лет, он застал во дворе подружку своих детских игр, тоже девятилетнюю девочку, дочь больничного повара, — умирающей, истекающей кровью. Ее изнасиловал какой-то пьяный мерзавец.

Врачи не смогли спасти ребенка: кровотечение не останавливалось. Достоевский навсегда запомнил это. И, когда ему было уже за пятьдесят, он рассказал трагическую историю в доме Анны Павловны Философовой, в ее салоне, где гостям предложено было поведать о самом страшном событии в их жизни.

Достоевский утверждал: «Это самое страшное преступление, которое может совершить человек. И своему герою, которого я хотел наказать, я это преступление и вменил».

А в романе старец Тихон понял, что Ставрогин пришел не каяться, а — эпатировать, хотел увидеть священный ужас в глазах старца. Однако, прочитав исповедь, старец, вместо того, чтобы утешать или укорять Ставрогина, стал ему говорить о слоге, разбирать написанное, как это делает литературный критик.

Ставрогин ожидал не этого. Он уходит побежденный и посрамленный. Выбегая из кельи старца, он бросает фразу: «Проклятый психолог!» Виртуознейшая сцена… Равной ей нет в мировой литературе.

Эта сцена драгоценна для меня еще и потому, что мне удалось установить: работая над ней, описывая картины встречи Ставрогина и старца Тихона, сочиняя диалоги, Достоевский навсегда разделался с рулеточной игрой. Ничто до того не могло остудить страсть игрока. 10 лет игорного безумия, бешеный вихрь… И вот в какой-то момент он смог остановиться. Написал очередное письмо жене: «Больше не буду играть, прости, Аня, родная»…

Этих писем были десятки. Но после очередного — вдруг всё, как отрезало. Оказалось: именно в тот момент, когда он обдумывал сцену «У Тихона». И уже не нужной писателю, вдохновенно работающему над романом, стала пошлая атрибутика игры — крупье, поворот колеса, зеро… До этого ли ему, когда два несравненных существа, два его героя «безмерной высоты», беседуют — в беспредельности?!

Для чего нужно сегодня читать Достоевского? Я не считаю, что здесь неуместна категория «нужно». Без него жить нельзя — если ты хочешь прикоснуться к тайнам бытия, понять, что происходит с тобой и с миром. Человек, который прошел «школу» Достоевского, прошел сквозь его романы, — абсолютно вооружен, он понимает про эту жизнь очень многое. Он сразу видит, кто бес, а кто «идиот», то есть князь Мышкин.

Князь Мышкин, глядя на портрет Настасьи Филипповны, видя, как она изумительно хороша, говорит: «Ах, кабы она была добра, всё было бы спасено!» Вот зачем нужен Достоевский — понимать людей, чувствовать всякого человека, знать, как ему помочь, — это нужно для того, чтобы жить. Если ты хочешь быть бессмысленной травой или насекомым, — можно обойтись и без Достоевского.

  • Об одной цитате из Достоевского
  • Достоевский в моей жизни
  • Достоевский в Неаполе
  • Достоевский и Евангелие

Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников

Во время учебы в Инженерном училище:

«В числе этих молодых людей находился юноша лет семнадцати, среднего роста, плотного сложения, белокурый, с лицом, отличавшимся болезненною бледностью. Юноша этот был Федор Михайлович Достоевский…

Достоевский во всех отношениях был выше меня по развитости; его начитанность изумляла меня. То, что сообщал он о сочинениях писателей, имя которых я никогда не слыхал, было для меня откровением…
При всей теплоте, даже горячности сердца, он еще в училище, в нашем тесном, почти детском кружке, отличался не свойственною возрасту сосредоточенностью и скрытностью, не любил особенно громких, выразительных изъявлений чувств».

(Григорович Д.В. Из «Литературных воспоминаний»).

«В то время Федор Михайлович был очень худощав; цвет лица был у него какой-то бледный, серый, волосы светлые и редкие, глаза впалые, но взгляд проницательный и глубокий.
Во всем училище не было воспитанника, который бы так мало подходил к военной выправке, как Ф.М. Достоевский. Движения его были какие-то угловатые и вместе с тем порывистые. Мундир сидел неловко, а ранец, кивер, ружье – все это на нем казалось какими-то веригами, которые временно он обязан был носить и которые его тяготили.

Нравственно он также резко отличался от всех своих – более или менее легкомысленных – товарищей. Всегда сосредоточенный в себе, он в свободное время постоянно задумчиво ходил взад и вперед где-нибудь в стороне, не видя и не слыша, что происходило вокруг него.

Добр и мягок он был всегда, но мало с кем сходился из товарищей…»

(Трутовский К.А. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском).

«…довольно кругленький, полненький светлый блондин с лицом округленным и слегка вздернутым носом… Светло-каштановые волосы были коротко острижены, под высоким лбом и редкими бровями скрывались небольшие, довольно глубоко лежащие серые глаза; щеки были бледные, с веснушками; цвет лица болезненный, землистый, губы толстоватые. Он был далеко живее, подвижнее, горячее степенного своего брата… Он любил поэзию страстно, но писал только прозою, потому что на обработку формы не хватало у него терпения… Мысли в его голове родились подобно брызгам в водовороте… Природная прекрасная его декламация выходила из границ артистического самообладания».

(Ризенкампф А.Е. Начало литературного поприща).

В начале литературной деятельности (1845-1846 гг.):

«С первого взгляда на Достоевского видно было, что это страшно нервный и впечатлительный молодой человек. Он был худенький, маленький, белокурый, с болезненным цветом лица; небольшие серые глаза его как-то тревожно переходили с предмета на предмет, а бледные губы нервно передергивались».

(Панаева A.Я. Из «Воспоминаний»).

«В 1845 или 1846 году я прочел в одном из тогдашних ежемесячных изданий повесть, озаглавленную «Бедные люди». Такой оригинальный талант сказывался в ней, такая простота и сила, что повесть эта привела меня в восторг. Прочитавши ее, я тотчас же отправился к издателю журнала Андрею Александровичу Краевскому, осведомился об авторе; он назвал мне Достоевского и дал мне его адрес. Я сейчас же к нему поехал и нашел в маленькой квартире на одной из отдаленных петербургских улиц, кажется на Песках, молодого человека, бледного и болезненного на вид. На нем был одет довольно поношенный домашний сюртук с необыкновенно короткими, точно не на него сшитыми, рукавами. Когда я себя назвал и выразил ему в восторженных словах то глубокое и вместе с тем удивленное впечатление, которое на меня произвела его повесть, так мало походившая на все, что в то время писалось, он сконфузился, смешался и подал мне единственное находившееся в комнате старенькое старомодное кресло. Я сел, и мы разговорились; правду сказать, говорил больше я – этим я всегда грешил. Достоевский скромно отвечал на мои вопросы, скромно и даже уклончиво. Я тотчас увидел, что это натура застенчивая, сдержанная и самолюбивая, но в высшей степени талантливая и симпатичная. Просидев у него минут двадцать, я поднялся и пригласил его поехать ко мне запросто пообедать».

(Соллогуб B.А. Из «Воспоминаний»).

«Вот буквально верное описание наружности того Федора Михайловича, каким он был в 1846 году: роста он был ниже среднего, кости имел широкие и в особенности широк был в плечах и в груди; голову имел пропорциональную, но лоб чрезвычайно развитой с особенно выдававшимися лобными возвышениями, глаза небольшие светло-серые и чрезвычайно живые, губы тонкие и постоянно сжатые, придававшие всему лицу выражение какой-то сосредоточенной доброты и ласки; волосы у него были более чем светлые, почти беловатые и чрезвычайно тонкие или мягкие, кисти рук и ступни ног примечательно большие. Одет он был чисто и, можно сказать, изящно; на нем был прекрасно сшитый из превосходного сукна черный сюртук, черный каземировый жилет, безукоризненной белизны голландское белье и циммермановский цилиндр; если что и нарушало гармонию всего туалета, это не совсем красивая обувь и то, что он держал себя как-то мешковато, как держат себя не воспитанники военно-учебных заведений, а окончившие курс семинаристы. Легкие при самом тщательном осмотре и выслушивании оказались совершенно здоровыми, но удары сердца были не совершенно равномерны, а пульс был не ровный и замечательно сжатый, как бывает у женщин и у людей нервного темперамента».

(Яновский C.Д. Воспоминания о Достоевском).

На каторге:

«Крайне печальное зрелище представляли из себя тогда эти когда-то блестящие петрашевцы. Одетые в общий арестантский наряд, состоявший из серой пополам с черным куртки с желтым на спине тузом, и таковой же мягкой, без козырька, фуражки летом и полушубка с наушниками и рукавицами – зимой, закованные в кандалы и громыхающие ими при каждом движении, по внешности они ничем не отличались от прочих арестантов. Только одно – это ничем и никогда не стирающиеся следы воспитания и образования – выделяло их из массы заключенников. Ф.М. Достоевский имел вид крепкого, приземистого, коренастого рабочего, хорошо выправленного и поставленного военной дисциплиной. Но сознанье безысходной, тяжкой своей доли как будто окаменяло его. Он был неповоротлив, малоподвижен и молчалив. Его бледное, испитое, землистое лицо, испещренное темно-красными пятнами, никогда не оживлялось улыбкой, а рот открывался только для отрывистых и коротких ответов по делу или по службе. Шапку он нахлобучивал на лоб до самых бровей, взгляд имел угрюмый, сосредоточенный, неприятный, голову склонял наперед и глаза опускал в землю. Каторга его не любила, но признавала нравственный его авторитет; мрачно, не без ненависти к превосходству, смотрела она на него и молча сторонилась. Видя это, он сам сторонился ото всех, и только в весьма редких случаях, когда ему было тяжело или невыносимо грустно, он вступал в разговор с некоторыми из арестантов».

(Мартьянов П.К. Из книги «В переломе века»).

«Достоевский не знал, кто и почему его зовут, и, войдя ко мне, был крайне сдержан. Он был в солдатской серой шинели, с красным стоячим воротником и красными же погонами, угрюм, с болезненно-бледным лицом, покрытым веснушками. Светло-русые волосы были коротко острижены, ростом он был выше среднего. Пристально оглядывая меня своими умными, серо-синими глазами, казалось, он старался заглянуть мне в душу, – что, мол, я за человек?»

(Врангель А.Е. Из «Воспоминаний о Ф.М. Достоевском в Сибири»).

Достоевский в восприятии жены А.Г. Достоевской (Сниткиной):

1866 г.: «С первого взгляда Достоевский показался мне довольно старым. Но лишь только заговорил, сейчас же стал моложе, и я подумала, что ему навряд ли более тридцати пяти-семи лет. Он был среднего роста и держался очень прямо. Светло-каштановые, слегка даже рыжеватые волосы были сильно напомажены и тщательно приглажены. Но что меня поразило, так это его глаза; они были разные: один – карий, в другом зрачок расширен во весь глаз и радужины незаметно (Во время приступа эпилепсии Федор Михайлович, падая, наткнулся на какой-то острый предмет и сильно поранил свой правый глаз. Он стал лечиться у проф. Юнге, и тот предписал впускать в глаз капли атропина, благодаря чему зрачок сильно расширился). Эта двойственность глаз придавала взгляду Достоевского какое-то загадочное выражение. Лицо Достоевского, бледное и болезненное, показалось мне чрезвычайно знакомым, вероятно потому, что я раньше видела его портреты. Одет он был в суконный жакет синего цвета, довольно подержанный, но в белоснежном белье (воротничке и манжетах)».

(Достоевская А.Г. Из «Воспоминаний». Знакомство с Достоевским. Замужество).

Достоевский в 1870-1880-е гг.:

1873 г.: «Это был очень бледный – землистой, болезненной бледностью – немолодой, очень усталый или больной человек, с мрачным, изнуренным лицом, покрытым, как сеткой, какими-то необыкновенно выразительными тенями от напряженно сдержанного движения мускулов. Как будто каждый мускул на этом лице с впалыми щеками и широким и возвышенным лбом одухотворен был чувством и мыслью. И эти чувства и мысли неудержимо просились наружу, но их не пускала железная воля этого тщедушного и плотного в то же время, с широкими плечами, тихого и угрюмого человека. Он был весь точно замкнут на ключ – никаких движений, ни одного жеста, – только тонкие, бескровные губы нервно подергивались, когда он говорил. А общее впечатление с первого взгляда почему-то напомнило мне солдат – из «разжалованных», – каких мне не раз случалось видать в моем детстве, – вообще напомнило тюрьму и больницу и разные «ужасы» из времен «крепостного права»… И уже одно это напоминание до глубины взволновало мне душу…»

(Тимофеева B.В. (Починковская О.) Год работы со знаменитым писателем).

1872 г.: «Я прошел через темную комнату, отпер дверь и очутился в его кабинете. Но можно ли было назвать кабинетом эту бедную, угловую комнатку маленького флигелька, в которой жил и работал один из самых вдохновенных и глубоких художников нашего времени! Прямо, у окна, стоял простой старый стол, на котором горели две свечи, лежало несколько газет и книг… старая, дешевая чернильница, жестяная коробка с табаком и гильзами. У стола маленький шкаф, по другой стене рыночный диван, обитый плохим красноватым репсом; этот диван служил и кроватью Федору Михайловичу, и он же, покрытый все тем же красноватым, уже совсем вылинявшим, репсом, бросился мне в глаза через восемь лет, на первой панихиде… Затем несколько жестких стульев, еще стол – и больше ничего. Но, конечно, все это я рассмотрел потом, а тогда ровно ничего не заметил – я увидел только сутуловатую фигуру, сидевшую перед столом, быстро обернувшуюся при моем входе и вставшую мне навстречу.
Передо мною был человек небольшого роста, худощавый, но довольно широкоплечий, казавшийся гораздо моложе своих пятидесяти двух лет, с негустой русой бородою, высоким лбом, у которого поредели, но не поседели мягкие, тонкие волосы, с маленькими, светлыми карими глазами, с некрасивым и на первый взгляд простым лицом. Но это было только первое и мгновенное впечатление – это лицо сразу и навсегда запечатлевалось в памяти, оно носило на себе отпечаток исключительной, духовной жизни. Замечалось в нем и много болезненного – кожа была тонкая, бледная, будто восковая. Лица, производящие подобное впечатление, мне приходилось несколько раз видеть в тюрьмах – это были вынесшие долгое одиночное заключение фанатики-сектанты. Потом я скоро привык к его лицу и уже не замечал этого странного сходства и впечатления; но в тот первый вечер оно меня так поразило, что я не могу его не отметить…»

(Соловьев Вс. С. Воспоминания о Ф. М. Достоевском).

1880 г.: «Меня всегда поражало в нем, что он вовсе не знает своей цены, поражала его скромность. Отсюда и происходила его чрезвычайная обидчивость, лучше сказать, какое-то вечное ожидание, что его сейчас могут обидеть. И он часто и видел обиду там, где другой человек, действительно ставящий себя высоко, и предполагать бы ее не мог. Дерзости, природной или благоприобретенной вследствие громких успехов и популярности, в нем тоже не было, а, как говорю, минутами точно желчный шарик какой-то подкатывал ему к груди и лопался, и он должен был выпустить эту желчь, хотя и боролся с нею всегда. Эта борьба выражалась на его лице, – я хорошо изучила его физиономию, часто с ним видаясь. И, замечая особенную игру губ и какое-то виноватое выражение глаз, всегда знала, не что именно, но что-то злое воспоследует. Иногда ему удавалось победить себя, проглотить желчь, но тогда обыкновенно он делался сумрачным, умолкал, был не в духе».

(Штакеншнейдер Е. А. Из «Дневника и записок»).

Примечания:

Дмитрий Васильевич Григорович (1822-1899) – художественный критик, искусствовед и писатель, близкий в 40-х годах к кругу Белинского, один из создателей характерного для натуральной школы жанра «филологического очерка». Был товарищем Достоевского по Главному инженерному училищу.

Константин Александрович Трутовский (1826-1893) – русский и украинский живописец-жанрист, график; соученик Достоевского по инженерному училищу. В 1947 году написал известный портрет молодого Достоевского, самый ранний из портретов писателя.

А лександр Егорович Ризенкампф (1821-1895) – врач. Ботаник, приятель брата писателя М. М. Достоевского по Ревельской инженерной команде.

Авдотья Яковлевна Панаева (1819-1893) – дочь известного актера-трагика Александринского театра в Петербурге Я. Г. Брянского; автор многих повестей и романов, под псевдонимом «Н. Н. Ставицкий» (романы «Три страны света», 1848, и «Мертвое озеро», 1849, написаны совместно с Некрасовым). Особую ценность представляют её талантливо написанные, хотя и не всегда достоверные, «Воспоминания». Писались они на склоне лет с опорой только на собственную память.

Владимир Александрович Соллогуб, граф (1813-1882) – беллетрист, водевилист, мемуарист. После публикации повести Достоевского «Бедные люди» (январь 1846 года), пожелал познакомиться с молодым писателем. Сам Достоевский бывал у Соллогуба до своего ареста.

Степан Дмитриевич Яновский (1815-1897) – врач, с 1877 года жил в Швейцарии, где и умер.

Петр Кузьмич Мартьянов (1827-1899) – писатель, поэт-юморист. Автор многочисленных статей по военным, историческим, историко-литературным вопросам.

Александр Егорович Врангель, барон (1833 – после 1912) – юрист, путешественник, дипломат, принадлежал к старинному дворянскому роду, выходец из Дании. Получив назначение прокурором в Семипалатинск, подружился там с Достоевским, служившим в то время солдатом.

Анна Григорьевна Достоевская, урожд. Сниткина (1846-1918), вторая жена, усердная помощница и друг Достоевского на протяжении наиболее плодотворных лет его творческой деятельности и нелегкой жизни (1867-1881).

Варвара Васильевна Тимофеева (1850-1931), по мужу Майкова (псевдонимы – Анна Станевич, О. Боловино-Починковская, В. Т-ва (О. Починковская) – писательница, автор воспоминаний и романов, имеющих по преимуществу биографический характер.

Всеволод Сергеевич Соловьев (1849-1903), романист, поэт, литературный критик; старший сын историка С. М. Соловьева, автора многотомной «Истории России с древнейших времен», высоко ценившейся Достоевским; брат философа и поэта Вл. С. Соловьева, с которым Достоевский близко сошелся в последние годы.

Елена Андреевна Штакеншнейдер (1836-1897), дочь известного архитектора, строителя многочисленных дворцов, дач и павильонов для царской семьи и высшей знати А. И. Штакеншнейдера, сестра юриста А. А. Штакеншнейдера, советами которого пользовался Достоевский во время работы над «Братьями Карамазовыми»; участница женского движения.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *