Иеромонах Макарий Маркиш. Ответ кодофобам

Отповедь иеромонаха Макария Маркиша (p_m_makarios) любителям сеять внутрицерковную смуту из-за документов нового образца и других технических нововведений, никакого отношения к вере не имеющих. Взято и .

Иеромонах Макарий Маркиш
Вопрос: Здравствуйте батюшка. Как мы знаем, скоро начнется всеобщая чипизация населения. Греховно ли это, и будете ли вы лично принимать чип?
Ответ: Как мы знаем, кретины-самоучки Царствия Божия не наследуют.
Примечание 1. Как мы знаем, слово «кретин» происходит от chrétien — христианин: т.е. потерявшие разум люди тем не менее остаются христианами. Но в то же время, те, кто по своей собственной воле растоптали свой богоданный разум, тем самым растоптали и распяли Христа.
Примечание 2. Как мы знаем, Русская Православная Церковь устами Святейшего Патриарха Алексия II предупредила: «Некоторые силы, которые самозванно выдают себя за единственно и подлинно православных, выражающие мнение будто бы всей Церкви, до сих пор искусственно возбуждают церковный народ и сеют апокалиптический страх, который часто парализует волю и отводит людей от активной духовно-религиозной и общественно полезной деятельности… Повсюду видятся козни антихриста и признаки последних времен. Но при таком понимании и настроении утрачивается вера в будущее, вера в само историческое существование России и Русской Православной Церкви… Не исключено, что это сектантское движение искусно поддерживается и усиленно внедряется для создания раскола в церковном обществе».
Примечание 3. Как мы знаем, те, кто не прислушается к предупреждениям Церкви, примут на себя всю тяжесть последствий.
Вопрос: Вы потешаетесь над теми, кто боится чипизации, новых паспортов, ИНН, штрих-кодов и пластиковых карточек.
Но всё-таки, как же с цифровыми кодами? Разве можно принимать цифровой код вместо богоданного имени, на чипе или на паспорте или еще где-то?
Ответ: Любезные кодофобы и чипоборцы, у меня для вас отвратительная новость: вас объехали на козе.
Ваш заветный вопрос, «Принимать ли код?», ликвидирован как таковой. Всему виной технический прогресс.
Еще недавно короткие цифровые коды, вроде ИНН или SSN, служили незаменимыми ключами в базах данных, и у вас была реальна возможность их «не принимать». Но сегодня, за счет неудержимого роста объемов памяти и производительности машин, они больше НИКОМУ НЕ НУЖНЫ. И код имеется У КАЖДОГО, хоть ты разбейся в лепешку или замаринуйся в св. воде.
Как так? — очень просто. Возьмем объективный факт, существующий помимо наших желаний. Например, ФИО, дата и место рождения, серия и № паспорта: «Иванов Иван Иванович, род. 1 января 1937 года в гор. Шуе Ивановской обл., паспорт № ….»
Каждой букве и цифре приведенной записи, опять же вполне объективно, соответствует определенное значение:
И — 0418, в — 0432, а — 0430 и т.д., пробелу — 0020, запятой — 002с и т.п.
Объединяйте эти значения в одну строчку — и привет! Получился уникальный код, по которому Иван Иваныча (как и любого другого субъекта) ничего не стоит обнаружить и вытащить из тени. А захоти наш кодоборец изменить имя-отчество и выбросить паспорт — ровно та же процедура с автоматической кодировкой выполняется над его портретом, отпечатком пальца, радужной оболочкой глаза — или любым другим уникальным признаком.
Что же нам делать?!!!» — в ужасе возопиют кодоборцы…
Ответ есть: покаяться в суевериях, предрассудках и непослушанию Церкви.

Иеромонах Макарий (Маркиш): Приключения и подвиги

На днях какой-то прихожанин, лет пяти-шести, спросил меня после службы:

– Батюшка, в Церкви бывают приключения и подвиги?

И настолько серьезно был задан этот вопрос, что я, не задумываясь, ответил ему в тон:

– Ты глаголеши, юноша! Без подвигов и самой Церкви бы не было, да и без приключений тоже не проживешь.

Я вырос безрелигиозной среде, безразличной к небесной вертикали. Полагали, очевидно, что вера – «личное дело каждого», нечто вроде цвета носков или фасона галстука… Но к тридцати годам сознательной жизни – как будто бы спокойной и благополучной (помнится, я изумлялся полной безмятежности своего бытия по сравнению с двумя предшествующими поколениями) – мне стало ясно, что это вовсе не так. А вот как оно должно быть – об этом я понятия не имел и иметь не мог. Но неумолимо поворачивались стрелки часов истории, открывая мне время моих приключений и значение чужих подвигов.

* * *

В 1986 году Воздвижение Креста Господня (27 сентября) пришлось на субботу. В ту субботу я отправился в городок Сэйлем, на север от Бостона, намереваясь просить тамошнего священника, чтобы он меня крестил. Почему именно туда, именно к нему – сейчас уж и не помню: многое в те дни происходило как будто случайно. Священник принял меня очень приветливо, дал мне ворох брошюр о Православии, и велел позвонить «когда я буду окончательно готов». Я поздравил его с праздником; он сказал, что у них Воздвижение отмечалось две недели назад. Я простился и поехал назад.

По дороге я остановился на берегу и взялся читать полученную литературу. Осенние волны без устали бились о скалы у ног, ранние сумерки стали сгущаться над океаном, а я все сидел и перебирал листки. Что-то меня в них беспокоило. Что именно, и почему?

«Правоту христианства» я признавал, но чисто теоретически – так же, как, скажем, расстояние от Земли до Юпитера или структурные формулы органической химии. Меня изолировал от Христа характерный для наших дней вопрос: «А мне-то какое дело?» К тому времени, когда я объявился в Сэйлеме, вопрос этот должен был бы уйти прочь – но вот, оказывается, не ушел, а по-прежнему мучил меня, как глубокий абсцесс. В результате, подсознательно, а может статься и сознательно, я искал повода дать задний ход на пути в Церковь.

Я вспомнил про разницу календаря, про старый и новый стиль. Как так, у меня здесь будет праздник в один день, а в России – в другой? И если раньше, когда я покидал Россию, – как я думал, безвозвратно – я б и не задумался об этом, то год жизни в Америке и знакомство с русской эмиграцией – в Бостоне еще живы были те, кто уходил из Крыма с Врангелем – заронили мне в душу первые семена любви к моей покинутой родине. Пока это не выяснится, думал я, можно ли считать себя «окончательно готовым»?… Я помнил, что где-то в Розлиндэйле есть русская церковь: дай-ка, думаю, поеду туда, может быть там мне дадут консультацию по календарному вопросу?

Было уже совсем поздно, когда я добрался до Богоявленской церкви. Всенощная кончилась; когда я вошел, прихожане пели «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко…» Я спросил священника; мне велели подождать (вероятно, еще продолжалась исповедь). Я стал справа у стены, и от нечего делать принялся разглядывать большую икону, метра полтора в высоту, с виду совершенно новую, освещенную пламенем догоравших свечей на двух подсвечниках.

Православный взгляд тотчас опознал бы на иконе русских мучеников и исповедников большевицкой эпохи – но у меня не было православного взгляда. И первое, что бросилось мне в глаза, была белоснежная церковь над головами стоящих людей; а сбоку, на особой картинке было показано, как эту церковь уничтожают. И сразу же на память пришли бабушкины рассказы о взорванном некогда храме Христа-Спасителя: в детстве я воспринимал их наряду с Иван-Царевичем или Золотым Петушком…. А дальше, на других боковых картинках, обнаружилась галерея знакомых сюжетов, словно сошедших со страниц «Архипелага ГУЛаг» – всех тех, что занимали мое сознание последние годы и привели меня к бегству из СССР.

Впереди, перед незнакомой мне тогда толпой – епископов, священников, монахов, мирян, женщин, детей – стоял Царь. Узнал я его, конечно, сразу, но сначала не обратил внимания, не смотрел на него. А он смотрел на меня. Смотрел спокойным, грустным взглядом, ничего не втолковывая, не навязывая. Я досконально знал, что произошло с ним, с его женой, сыном и дочерьми летней ночью восемнадцатого года, но никогда в жизни об этом не задумывался, не беспокоился. А тут вдруг, под его взглядом, впервые ощутил, что мне до него есть дело.

Так я и разглядывал икону, сперва рассеянно, потом все более сосредоточенно, минут пять, а может быть и десять, и ощущение мое крепло. В ушах стояла неповторимая мелодия «Кресту Твоему…», и крест – композиционный центр всей иконы, прежде не замеченный мной – все сильнее привлекал к себе внимание. Когда же из алтаря вышел священник, к моему собственному удивлению оказалось, что все мои хитрые «календарные вопросы» куда-то улетучились: я представился и спросил, когда меня могут крестить.

На мое оглашение – т.е. подготовку ко крещению – ушло почти четыре месяца. Крестили меня зимой, в канун Богоявления. Громоздкую купель, похожую на комод с ручками – сколько раз с тех пор я ее помогал носить из сарая в храм и обратно – установили в нескольких метрах от иконы, и опускаясь в воду я мог видеть крест, взорванный храм, глаза Царя и наклоненную голову Цесаревича.

* * *

В Россию я возвратился в сентябре 2000 года. Позади были годы работы, от ведущего инженера-программиста в математическом отделе до грузчика на перевалочной базе, преподавание доброго десятка различных дисциплин и заочная учеба в русской православной Семинарии. Было знакомство с Православием, русским и в то же время всемирным, в лице его смиренных, но ярких светил: лично – как с крестившим меня протоиереем Романом Лукьяновым (+2007), с нашим бостонским викарием епископом Митрофаном (Зноско, +2002), с иконописцем и художником архимандритом Киприаном (Пыжовым, +2001), с хранителем Монреальской мироточивой иконы мучеником Хозе Муньосом (+1997), – и косвенно, как со святителем Иоанном (Максимовичем, +1966, причислен к лику святых в 1994 г.), митрополитом Филаретом (Вознесенским, +1985), иеромонахом Серафимом (Роузом, +1982) – через ближайших друзей и последователей, через плоды их трудов и молитв.

…В разное время, в разных районах США, мне пришлось познакомиться с тремя священниками. Разного возраста, разного происхождения, разного темперамента, разных «юрисдикций», между собой они имели мало общего. Однако к своему удивлению я заметил, что когда речь заходила о чем-то очень важном, когда они говорили – пусть даже на разных языках – о Боге, о Церкви, о человеческой душе, между всеми тремя словно возникало некое родство: они становились похожи друг на друга, словно родные братья. Что за странность? Загадка разрешилась очень просто и вполне закономерно: все трое, на том или ином этапе своей жизни, были знакомы с владыкой Андреем (Рымаренко, +1978), архиепископом Роклэндским, который некогда, будучи еще молодым священником, проводил в последний земной путь преп. Нектария Оптинского, и чей дух он пронес по залитым кровью и слезами дорогам Второй Мировой войны и послевоенного беженства.

Позади был и горестный распад семьи – изгнание с полицией из собственного дома, расставание с женой и детьми, – и распад коммунизма в России, и распад самой России, и даже в известной мере распад Америки. Если в первый же вечер по прибытии в Бостон наш тамошний приятель вразумил нас со знанием дела: «Учтите, в целом это честная страна», – то пятнадцать лет спустя, в эпоху Клинтона, такое мог сказать лишь комик да умалишенный… На Пасху 99-го года началась агрессия против Сербии, которая расставила все точки над «i». В те дни мне как раз пришлось ехать в командировку, и я помню то чувство едкого стыда, с которым я предъявлял в аэропортах американский паспорт.

Я написал в консульство, восстановил русское гражданство (точнее, получил его впервые: я был когда-то гражданином СССР), отдал домашнее барахло в «Армию Спасения», купил билет и два чемодана, сел в самолет – и вот я уже стою в тени храма Христа-Спасителя, высоко задрав голову, смотрю на золотые купола в осенней синеве, слушаю пение колоколов и, вспоминая бабушку, повторяю вполголоса слова Псалмопевца: «Благ еси Ты, Господи, и благостию Твоею научи мя оправданием Твоим».

Я не планировал оставаться в столице: слишком тяжек был груз прожитых здесь некогда лет. Сегодня я гораздо спокойнее смотрю на Москву, а тогда, помню, с каким облегчением уехал я после двух недель в провинциальное Иваново. Там я поселился в Свято-Введенском монастыре, сначала в качестве гостя, потом послушника, через год – монаха и диакона, и еще через полтора года – священника.

Мой отец, С.П. Маркиш, некогда выдающийся русский переводчик и литератор, трагическая жертва советской эпохи, жил за границей и не был в России тридцать лет. Последние годы мы были с ним в очень теплых отношениях. Я спрашивал его многократно, почему он не хочет навестить родину, но никогда не получал ответа по существу. Один раз только он бросил мне резко: «Как ты не понимаешь, я же обещал!» – «Кому??» – изумился я. – «Самому себе!» – и на этом вопрос был закрыт.

Однако он живо интересовался, даже волновался, стану ли я священником. Вероятно, это сломало бы какие-то жуткие преграды в его душе, он приехал бы на мое рукоположение, и всё переменилось бы в его жизни… Но он умер в Женеве при странных обстоятельствах в начале декабря 2003 года, видимо, в тот самый день, когда наш архиерей принял решение возвести меня в сан священника.

Как ни странно, первое время в монастыре было для меня поистине самым монашеским. Позже, став священником, я начал быстро врастать в окружающую жизнь – монастыря, епархии, города, всей нашей обновленной страны. Сегодня, бывает, за день я встречаю больше людей, участвую в большем количестве дел, чем прежде за полгода… А тогда ни я никого не знал, ни меня никто не знал, существовали для меня только келья, храм и работа – компьютер. С ним я начал дружить еще в юности, когда поступил учиться в МИИТ, и с благодарностью сохраняю эту дружбу до нынешнего дня. Именно компьютер, в конце 80-ых годов, через нарождавшийся тогда Интернет, ввел меня в русло православной культуры.

* * *

…Что же такое православная культура? Сегодня, наверное, многим ясней, что не относится к православной культуре, вопреки всем потугам газетчиков и телеведущих: меланж из «народных обычаев», суеверий, предрассудков и побасенок, столь же бескультурных, сколь и неправославных, бессвязных обрывков церковного календаря и бесчисленных указаний, как, чем, и в какой последовательности набить себе пузо…

Православная культура – это культура Креста. Крест – это жертва любви, это подвиг. Православная культура – культура подвига. Без подвига нет христианства, нет и православной культуры.

Фото Анны Ольшанской

Новые Российские мученики, принявшие в ХХ веке подвиг веры, за границей были причислены к лику святых в 1981 году, незадолго до моего приезда в Бостон (а в России – в 2000 г., за месяц до моего возвращения). Неслучайно моя «христианская молодость» прошла под знаком этого подвига: Православие – дело вовсе не «личное», а самое общественное, вера не «во что-то», а «в Кого-то», в Того, кто из любви к нам отдал Себя на смерть, и христианская вера – это подвиг ответной любви. Православная культура – это арена деятельной любви к людям.

Отчасти поэтому, а отчасти под воздействием технических средств Интернета, моя работа на информационной ниве с самого начала носила дискуссионный, «интерактивный» характер. Всевозможные форумы, «круглые столы», Интернет-семинары и конференции, диспуты и обсуждения с полным основанием представляются мне магистральным направлением в публицистике и журналистике. Памятен обмен мнениями между участниками одной дискуссии, которые отвечали на вопрос о том, что каждый их них хочет от своих собеседников. Один написал:

– Мы просим православных не беспокоить нас острыми вопросами церковного, нравственного и общественного характера, которые нас разделяют. Зачем это нужно? Это так неприятно…

Православный же, независимо и одновременно с ним, откликнулся приблизительно так:

– Мы просим наших оппонентов как можно чаще обращаться к нам с острыми вопросами, которые нас разделяют. Душа человека ищет Христа, требует истины, и мы обязаны помогать друг другу в поиске.

Что причиняет сегодня человеку, на Руси и повсюду, наихудшие страдания? Не голод и не телесные болезни. Хуже всего мы страдаем от неведения Христа, от невежества, глубокого и закоренелого, от неспособности отбросить заблуждения и ложь, найти или получить ответ на сотни жизненно важных вопросов. Отсюда равнодушие, уныние, тупое бесчувствие, тупая злоба и тупое упрямство; отсюда распад семьи, общества, нации, утрата сопротивления к чуждым, враждебным воздействиям; отсюда алкоголизм, разврат, магия, преступность, азартные игры, наркотики, гибель… Человек ждет помощи от Бога, Бог посылает помощь через людей.

Аналитическое обозрение «Радонеж» почти с первых выпусков стало публиковать мои работы и продолжает регулярно печатать их до сего дня; расходятся они и по многим другим изданиям – как журналы «Фома» и «Русский Дом» в Москве, «Одигитрия» на Украине, «Orthodox Life» в США, – и по Интернету. А после возвращения на родину меня пригласили на радио «Радонеж», программы которого через эфир и тот же Интернет достигают самых отдаленных уголков планеты. И здесь мой любимый жанр – открытый разговор. Уже несколько лет я веду страницу Ивановского Свято-Введенского монастыря в Интернете: главный, постоянно обновляемый раздел – «Вопросы и ответы». Подготовил к печати несколько книг: основное содержание – беседы со священником. Последнее время пришлось подключиться и к местному радиовещанию: название программы – «Неспешные разговоры»…

Если мы верно определили православную культуру, то публицистика должна нас вести вглубь гражданского общества, от обсуждения вопросов и задач к их решению. И действительно, я оказался в правлении двух общественных групп: Комитета Защиты семьи, детства и нравственности «Колыбель» и Христианской Ассоциации молодежи и семьи. Их цели вполне определяются названиями; подробности каждый может найти в Интернете, а я только добавлю, что за последние годы частота абортов в Ивановской области снизилась почти вдвое.

Особенно существенным, и важным лично для меня, было участие в работе Всемирного Русского Народного Собора. Собор – постоянно действующую общественную организацию – можно назвать голосом совести русского народа; но совесть наша требует внешнего стимула и направления. Таким стимулом стала принятая весной 2006 года Декларация о правах и достоинстве человека, в которой тема «прав человека» впервые поставлена с головы на ноги: ценность личности абсолютна и неизменна, права относительны и переменчивы. Разработка этого документа в Рабочей группе под руководством Митрополита Кирилла (Гундяева) послужила мне бесценным опытом.

…Но может ли священник отделить православную культуру от своего основного и повседневного дела – от самой Церкви, от святых Таинств Евхаристии и покаяния, от проповеди с амвона, от бесед с верующими? – Ведь именно на исповеди привычный диалог становится напряженной общей молитвой, и к нам двоим невидимо, но явственно присоединяется Христос, дающий исцеление страдающей душе.

* * *

Как-то у нас в монастыре была служба в честь архиепископа Августина (Беляева) погибшего за Христа в 1937 году: одно время он занимал архиерейскую кафедру в Иванове. Иконы его у нас еще не было, и на аналой положили общую икону Российских Новомучеников ХХ века. Когда я подошел к аналою для поклона, оказалось, что это репродукция с нашей бостонской иконы: я заметил знакомый крест, спокойный взгляд печальных глаз, высокий белый храм и наклоненную детскую голову.

Наша Земля – шар; православная культура, как земная поверхность, не знает границ.

Жизнеописание схиархимандрита Макария (Болотова).

Схиархимандрит Макарий (Болотов), многим известен также по своему имени в малой схиме – отец Власий. Родился отец Макарий в 1932 г. в Воронежской области, в семье бывших дворян. Он происходил из великого для Русской Церкви рода Болотовых. Его родственниками были профессор Санкт-Петербургской Духовной Академии Василий Васильевич Болотов – выдающийся русский богослов 19 в., а также первая настоятельница Шамордина, духовная дщерь оптинского старца Амвросия, схиигумения София; иконописец, написавший икону Божией Матери «Спорительница хлебов», также был родственником отца Макария. Батюшка много рассказывал своим духовным чадам о своем выдающемся роде. Недолгая жизнь о. Макария прошла в болезнях и гонениях.

Свою монашескую жизнь он начал в знаменитой Глинской Пустыни – духовной сестры Оптиной. Но вскоре Глинская Пустынь была закрыта и некоторые из братии, в том числе отец Макарий, перебрались в Почаев. В Почаеве он стал участником знаменитого Почаевского противостояния. Во времена хрущевских гонений большинство монастырей было закрыто. Пришло время и Почаевской лавры. Однако, только в этом монастыре, имеющем древние традиции борьбы с униатством и польскими гонениями, монахи неожиданно для антихристианской «оттепели» оказали сопротивление бесчинству властей. Закрыв ворота, они встали на оборону монастыря. Властям пришлось уступить, но «активисты» был подвергнуты репрессиям. Их либо выгнали (как отца Макария), либо разослали по другим монастырям. Отца Макария истязали, требуя оставить Почаевский монастырь и отречься от Христа. Видя непреклонность батюшки, разгневанный следователь выбросил его из окна второго этажа, затем выстрелил, но пуля отскочила от нательного креста и оторвала указательный палец стрелявшему. Кроме этого, отцу Макарию пришлось пережить следующее мучение: дело было зимой, в лютый мороз. Его более чем на сутки поставили в емкость с холодной водой, но произошло чудо, батюшка не замерз.

После Почаева о. Власий провел долгое время под духовным покровительством чудного старца, бывшего глинского монаха схимитрополита Зиновия (Мажуги) в Абхазии. Схимитрополит Зиновий стал истинным духовным наставником для отца Власия, он-то и постриг молодого еще монаха в великую схиму. Прозревая его путь долготерпения и страданий.

После смерти владыки Зиновия, отец Макарий перебрался в Воронежскую епархию, поближе к родным местам. Здесь его тоже ждали скорби и гонения. Однажды он был так зверски избит, что, с трудом выхоженный своими духовными дочерьми, как-будто воскрес из мертвых. Однако здоровье старца было окончательно подорвано. Отец Макарий вспоминал, что в молодости, помогая матери, он за день лопатой вскапывал огромный огород. В конце жизни старец постоянно болел, с трудом ходил.

Еще в юности, за долготерпение в страданиях отец Макарий сподобился дара прозорливости. Своей духовной матерью отец Макарий считал схимонахиню Серафиму (Белоусову) из Мичуринска Тамбовской области. Матушка Серафима задолго предсказывала молодому отцу Власию, что Оптина будет открыта, и он станет ее насельником, при этом добавила, что «если будет отец в святой обители, то будешь жить в монастыре, а если отчим – то глазам будет смотреть близко, а ногам ходить – склизко: ревность будет съедать их».

Отец Макарий приобрел заброшенный дом в Нижних Прысках (через реку Жиздру от Оптиной). Этот дом ранее принадлежал священнику Прысковского храма. Сам по себе этот дом был святыней. В свое время в нем неоднократно останавливались старец Амвросий Оптинский по дороге в Шамордино, по его благословению был вырыт колодец во дворе дома, а также сам император Николай II, посещавший Оптину. Господь избрал отца Макария стать хранителем не только этой, но и многих других вещей, некогда принадлежавших старцу Амвросию. Все они (ковшик, посошок и другие) были переданы отцом Макарием в Оптину после ее открытия.

Но и здесь враг рода человеческого не оставлял батюшку. «Блажени вы есте егда ижденут вы и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради», — заповедует Спаситель. И отцу Макарию полной чашей досталось вкусить и изгнание и «всяк зол глагол лжущий». Самого Спасителя иудеи обвиняли в том, что Он исцеляет силой вельзевула. Старца обвинили, что дары, данные ему Богом, — прелесть и колдовство. В Оптиной стала распространяться дурная слава о «впавшем в прелесть старце-колдуне». Старцу запретили появляться на территории Оптиной пустыни и Шамординского монастыря, и этот запрет он ни разу не нарушил, памятуя слова псалма: «Уйди от зла и сотвори благо». Вновь отцу Макарию пришлось переселиться в прысковский дом. Соблазнились о нем и многие из его духовных чад. Наиболее «старцепослушные» ездили на остров к отцу Николаю Гурьянову. «Можно пользоваться духовными советами отца Макария, — ответил отец Николай, — старца оболгали»!

Своих духовных чад батюшка поучал безропотно нести ношу, которую Господь дал. «Волю Божию надо исполнять не трясясь, и не боясь, чтобы мы были носителями воли Божией». «Главное, — говорил батюшка, — не быть отторгнутым от Господа, а от человека быть отторгнутым – это всё человеческое, всё земное. Люты страдания, да сладок рай». «Здесь временное, скоропреходящее ради вечной жизни претерпеть». К личным врагам отец Макарий призывал оказывать христианские чувства – молиться за них, не важно молятся ли они за нас или нет.

Постсоветское время принесло отцу Макарию не только оптинские скорби, но и великую духовную радость. Он смог несколько раз побывать на Святой Земле, в том числе у мощей святой великомученицы Елизаветы в Свято-Магдалиновской пустыни, одной из первых насельниц которой была прабабушка старца. Старец говорил, что «сейчас русские люди, Россия-матушка испытывают тягчайшие испытания, страдания, но мы не малодушествуем, а уповаем на Господа и ждем этой благодатной минуты, когда воспрянет Россия от сна духовного. Воскреснет Россия. Как говорили святые старцы, мы не доживем, а вы доживете. Уж такая радость будет!».

К старцу приезжали его духовные чада и всех встречал он с любовью. Каждому старцем подавалась не только духовная, но и физическая пища. Всех сажал он за стол и обильно кормил, сам прислуживая всем. Но болезни брали свое. Последнее время отец Макарий с трудом передвигался, принимал людей в основном лежа, а советы давал иногда лишь по телефону. Но духом был всегда бодр и радовался посылаемым скорбям. Отец Макарий часто повторял слова святых старцев: «Не унывайте, не скорбите, а боле молитесь, а когда будете молиться, то и в скорбях будете радоваться». Батюшка наставлял уповать всегда на волю Божию: «А что мне гориться (т.е. горевать)? В Небесной канцелярии всё принято за меня, готово – исполняется. А если я что терплю – через свои грехи, я грешный человек. Возьмите за грехи лучше здесь потерпеть, нежели там, в будущем веце».

26 мая, после продолжительной болезни схиархимандрит Макарий мирно скончался в ясном сознании в военном госпитале им. Вишневского в городе Красногорске. Перед кончиной он причастился Святых Христовых Таин. Старец смиренно просил у всех прощения и сам прощал всех. Батюшка повторял, что желал бы умереть, как и святитель Иоанн Златоуст, со словами «Слава Богу за всё». Старец погребен на кладбище в Нижних Прысках, и на его могиле многие получают благодатную помощь.

Схиархимандрит Макарий (Болотов) об унынии.

Да разве нам можно унывать? Пусть унывают магометане, пусть унывают католики, что они отступили от Истины все, а мы – Православные христиане, Кафолической Церкви, истинной, Соборной, апостольской, неповредимой и непогрешимой Церкви, мы – чада, — как мы должны радоваться! Как Господа должны благодарить! Я всегда на историю нашу гляжу, да думаю: если б не было святого князя Владимира, что б мы делали? – мы б в язычестве померли. А князь Владимир познал истинную Веру, и эту истинность насадил в народе своем. Какая ж у него была любовь – был язычник, многожёнец, а Господа как познал, как он Его полюбил, и Россия – матушка просветилась, освятилась, почему она – Святая Русь называется. Вся усеяна куполами храмов, святых обителей. А по вере в людях какая была простота! Ведь наши первые христиане, которые при князе Владимире крещение получили, ведь они все святые были – они крещение когда получили, они чистые как алмазики были, а мы сейчас обгадились страстями, пороками, да ещё недовольны на Господа, жизнью недовольны, сами не знаем – что мы делаем… вот будем молиться, вот будем просить Господа, — мы ясней тогда сами себя увидим.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *