Схиархимандрит Иларион (Удодов) (1862–1951)

Схиархимандрит Иларион (Удодов) родился 20 сентября 1862 года в крестьянской семье в селе Буйлова Воронежской губернии, во святом крещении получил имя Иоаким. (Он был старшим сыном в семье.)

Иоаким в юности обучился кузнечному ремеслу, любовь к труду в годы безверия спасла ему жизнь. Когда ему было около двадцати лет, он ушел на Афонскую Гору и поступил в Свято-Пантелеимонов монастырь. Вскоре он был пострижен в мантию с именем Иларион, нес послушание кузнеца. Однажды, работая на строительных лесах, он упал с высоты около тридцати метров. Его, как находящегося в безнадежном состоянии, постригли в схиму, оставив при постриге имя Иларион. По Промыслу Божиему ему суждено было окрепнуть. (О постриге в схиму подвижник никому не говорил до глубокой старости).

Когда во время сильного землетрясения барабан с куполом монастырского храма дал трещину, отца Илариона благословили его укрепить. Отец Иларион горячо молился, просил, чтобы Господь вразумил его, как лучше выполнить эту сложную работу, и во время богослужения его осенило, он понял, как это сделать. С Божией помощью отец Иларион выполнил сложную техническую работу. Позже, когда барабан уже был надежно укреплён, приехали греческие инженеры, они высоко оценили работу мастера, а когда узнали, что работа велась без чертежей крепления купола, очень удивились.

В 1905 году отца Илариона, который уже был рукоположен в сан пресвитера, и его старца, схиигумена Кирилла, послали по послушанию в Россию на сбор пожертвований для монастыря. По Промыслу Божиему им суждено было остаться на Родине.

С 1914 года по 1923 год отец Иларион подвизался в московском Сретенском монастыре. В тридцатые годы стал духовником сестер Иоановского женского монастыря. Жил батюшка в келье при деревянном храме преподобного Сергия на монастырском хуторе, в котором и служил. Когда 20 мая 1931 года храм был закрыт, отца Илариона пригласили в храм Владимирской иконы Божией Матери, который находился неподалеку от Ивановского хутора в селе Виноградово, в трех километрах от станции Долгопрудная.

На хуторе в то время строили государственный завод, а отец Иларион помогал рабочим при строительстве. За эту помощь начальство завода выделило транспорт для перевозки церковного имущество на новое место служения батюшки.

На новом месте старцу удалось привести в порядок храм, в котором ремонт не производился несколько десятилетий. Восьмидесятилетний старец не только контролировал ремонтные работы, но часто и сам принимал активное участие в работе. С Божией помощью он даже забирался на купол, чтобы осмотреть крест.

Трудами отца Илариона в храме был устроен левый придел во имя преподобного Сергия Радонежского. В новом приделе отец Иларион устроил небольшие хоры для певчих, такие же хоры пристроил и в уже существующем, правом приделе во имя святителя Николая Чудотворца.

Он старался помогать налаживать хозяйство и односельчанам, однажды отец Иларион откликнулся на просьбу жителя села Виноградово починить обветшавший пол в доме. Хозяин дома попросил сделать и люк в подпол. Когда работа была закончена, хорошо подогнанную крышку люка невозможно было заметить. Хозяин был очень доволен.

В 1936 году настоятель храма протоиерей Константин Сперанский был арестован (он погиб в лагере). Когда собирались арестовать отца Илариона, местные жители вступились за искусного мастера-бессребреника. Представители власти были вынуждены смириться, старец остался в селе. Всю жизнь подвижник трудился, а во время работы шептал Иисусову молитву. Его молитвой освещалась вся округа.

По свидетельству современников, старец был среднего роста, худощав, имел выразительные рабочие руки с широкими ладонями. Лицо у старца было выразительное, с небольшим лбом, запоминающееся навсегда: большие подвижные темно-карие глаза, которые он то широко открывал, то, говоря, совсем прищуривал. Нос у него был короткий и широкий, старец имел большую белую бороду, такие же волосы, маленькую короткую шею, крепкое телосложение. При разговоре любил слушать собеседника, молча наклонившись.

Вся жизнь подвижника была связана с трудом. Он говорил: «Леность муку вечную ходатайствует». «Не люблю сидеть без дела, люблю постучать» (Любую работу он выполнял необычайно искусно и не брад за неё плату.)

Распорядок дня о. Илариона выглядел следующим образом: ежедневно он вставал в 4 ч. утра, 2 часа совершал келейное правило, после чего пил святую воду с просфорой и в 6 ч. утра начинал ежедневную работу. Вечером, облачившись в короткую келейную мантию и епитрахиль, снова вычитывал по богослужебным книгам вечерню и утреню, пел вполголоса стихиры, кадил маленьким кадилом.

Отец Иларион любил церковные службы. Говоря возгласы, он иногда делал упор на некоторые слова, особенно их выделяя. Так, например, «…Христос, истинный Бог наш» подчеркивал, выделяя последние слова. Служил он истово, с большим чувством, удивительно просто и аккуратно.

Избранник Божий, будучи настоятелем храма в Виноградово, сподобился стать хранителем величайшей святыни. Во время Великой Отечественной войны под престолом Владимирского храма села Виноградово находилась святая глава преподобного Сергия Радонежского, переданная старцу на хранение его духовным сыном Павлом Голубцовым. Когда в апреле 1946 года Троице-Сергиева Лавра была вновь открыта, отец Иларион вернул святыню в обитель. Он был избран братским духовником. В Лавре подвижник подвизался чуть больше года, а затем вновь вернулся в село Виноградово, где тогда настоятелем был его родной брат, протоиерей Петр.

К мудрому старцу всегда стекались люди, он умел дать мудрый совет и утешить в трудную минуту. Старец всех призывал к любви, к покаянию и соблюдению заповедей Божиих, он говорил духовным чадам: «Заповеди Господни знаешь – их надо исполнять».

Батюшка отличался исключительно большим смирением «Не люблю властвовать над людьми». Немногословный старец, всегда творивший непрерывную Иисусову молитву, обращавшимся к нему за советом людям говорил: «Молчание никогда не раскаивается». Библейская притча: «Кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу» и самому старцу помогла дожить до глубокой старости и сохранить от бед свою душу. (Притча 21,23)

Священник Владислав Мишин отмечает: «Целомудрие, по слову преподобного Иоанна Лествичника, есть чистота души и тела. Вся подвижническая жизнь старца была направлена на стяжание этой добродетели…

Добродетель терпения была постоянной спутницей отца Илариона. Матерь всех благ и совершительница всякой добродетели – любовь, писал святитель Иоанн Златоуст. Все, кто соприкасался со старцем во дни его земной жизни, чувствовали этот особый дух, почивающий на верных служителях Христовых… «

15 марта 1951 года схиархимандрит Иларион отошёл ко Господу, его похоронили в ограде Владимирской церкви, близ северных дверей храма. Память о великом молитвеннике и труженике до сих пор живёт в сердцах верующих людей.

(В основу очерка вошло жизнеописание подвижника, составленное священником Владиславом Мишиным по материалам, предоставленным игуменом Андроником (Трубачевым) из архива архиепископа Сергия (Голубцова).

О монашестве

Есть нечто существенно общее между браком и монашеством. Это не два противоположные пути, но два пути, которые во многом близки один другому. Человек как индивидуум – существо не вполне полноценное, он реализуется как личность лишь в общении с другим. И в браке восполнение недостающего происходит через обретение второй «половины», второго «я», через обретение «другого». В монашестве этим «другим» является Сам Бог. Тайна монашеской жизни заключается в том, что принявший монашество целиком ориентирует свою жизнь на Бога. Человек сознательно и добровольно отказывается не только от брака, но и от многого другого, доступного обычным людям, чтобы максимально сосредоточиться на Боге и посвятить Ему всю свою жизнь, все свои помыслы и дела. И в этом смысле монашество близко к браку. Не случайно многие Отцы Церкви сравнивали монашескую жизнь с жизнью супружеской и говорили об устремлении души человеческой к Богу в тех же выражениях, в которых говорили о супружеской жизни. Показательно, что одним из основных текстов, использовавшихся в аскетической литературе, посвященной монашеству, была библейская Книга Песни Песней Соломона, которая, говоря о любви между мужчиной и женщиной, касается таких глубин человеческого естества, что в равной степени применима и к той любви, которая существует между душой человеческой и Богом. Душа христианина – невеста Христова, и именно в этом плане в монашестве реализуется тот «брачный потенциал», который есть у каждого человека. Все то, что недостает человеку, индивидууму, чтобы стать личностью, персоной, чтобы осознать свое персональное бытие в единении и общении с другим, в монашестве обретается через общение с Богом. Это первое.

Второе. Человек не должен принимать монашество только на том основании, что он не сумел вступить в брак. Нередко молодые люди, особенно выпускники духовных семинарий, оказываются перед дилеммой: они созрели для священнослужения, получили духовное образование, готовы начать самостоятельную взрослую жизнь, но по тем или иным обстоятельствам не сумели «решить семейный вопрос», найти себе спутницу жизни. И случается, что архиерей начинает давить на такого человека: раз ты не женат, значит, принимай монашество и рукополагайся. Это, конечно, совершенно недопустимо, потому что как для брака, так и для монашества человек должен созреть, и любая спешка, а тем более давление, здесь неуместны и недопустимы. Монашество можно принимать лишь в одном случае – если человек чувствует к этому горячее призвание. Монашеское призвание не может быть минутным порывом: оно должно вызревать в человеке на протяжении долгого времени, становиться все более явным, все более сильным. Если же человек не уверен в своем призвании, колеблется, то принимать монашество нельзя. В беседе о браке я говорил примерно о том же: нельзя вступать в брак, пока сохраняется сомнение, что именно этот человек – тот, с которым ты готов разделить всю свою жизнь, ради которого готов пожертвовать своей жизнью. Аналогичный подход должен быть в отношении принятия монашеского пострига.

Третье. Монашество имеет разные внешние формы. Есть монахи, живущие в монастырях, есть живущие в миру. Есть монахи, выполняющие церковное послушание, например, преподающие в духовных школах, есть монахи, которые занимаются благотворительностью или социальным служением, заботятся о бедных. Есть монахи – священнослужители на приходах. Одним словом, внешняя картина монашеской жизни может быть самой разной. Но внутренняя суть от этого не меняется. А она заключается, как мне кажется, в двух вещах – в одиночестве и в непрестанном предстоянии Богу. Поэтому человек, который не чувствует призвания к одиночеству, к тому, чтобы всю свою жизнь без остатка отдать Богу, не должен становиться монахом.

Случается, что молодые люди принимают монашество, ориентируясь на те или иные возможности, которые, как они полагают, можно будет получить, приняв постриг.

Огромную и трагическую ошибку допускают люди, которые принимают постриг ради церковной карьеры. В современной практике Православной Церкви архиереем может стать только монашествующий. Это приводит к тому, что люди с карьерными устремлениями принимают монашество, чтобы достичь церковных высот. Но высот этих достигают очень немногие, потому что монахов много, а епископов мало. И нередко такие люди уже в зрелом возрасте оказываются перед ситуацией, когда понимают, что их желание недостижимо, что они «выпали из обоймы» или так и не вошли в ту «обойму», которая поставляет кадры для архиерейского служения. И наступает страшнейший кризис. Человек понимает, что он погубил свою жизнь, лишившись многого ради иллюзии. Подобные ситуации должны быть исключены. Монашество можно принимать только в том случае, если человек целиком ориентирован на Бога, готов отдать Богу свою жизнь, идти тесными вратами. Монашество – это максимальное выражение того «тесного» пути, о котором говорит Господь (Мф. 7:13; Лк. 13:24). Это путь достижения внутренних высот, путь внутренних обретений – при внешних потерях. Принятие же пострига ради каких-то внешних целей извращает самую суть монашества.

Недопустимо принимать монашество и по послушанию. К сожалению, довольно часто случается, что человек на каком-то этапе своей жизни не может решить, принимать ли ему монашество или вступить в брак. Не имея достаточных внутренних сил для самостоятельного решения, он говорит себе: «Пойду к духовнику (вариант: поеду к такому-то старцу), и что он мне скажет, на то и будет воля Божия». Такой подход порочен. Все ответственные решения человек должен принимать сам. И нести за них полную ответственность. Конечно, нет никакой гарантии, что ошибки не произойдет. Многие люди ошибались в выборе своего жизненного пути. Но человек, который сам допустил ошибку, сам же может ее исправить, пусть даже это и дорого ему обойдется. Если же ошибка допущена кем-то другим и человек понимает, что его судьба не состоялась, потому что когда-то, по неразумию, опрометчиво он вверил решение своей судьбы другому, то такую ошибку исправить уже некому.

В беседе о браке я говорил, что есть два вида брака – брак как таинство и брак как сожительство. То же самое можно сказать и о монашестве: оно может быть таинством, а может им не быть. Монашество, которое является таинством, преображает всю жизнь человека, изменяет ее коренным, радикальным образом.

Кстати говоря, существует совершенно неправильная традиция, унаследованная от того времени, когда наша Церковь находилась под сильным влиянием западной схоластики, – проводить границу между таинствами и обрядами и относить брак к разряду таинств, а монашеский постриг – к разряду церковных церемоний, лишенных таинственного характера. Монашеский постриг – такое же таинство, как и другие таинства Церкви, потому что содержит в себе все признаки таинства. Человек, принимающий монашество, получает другое имя, подобно тому как это происходит в Крещении. Он облачается в новую одежду. Как и в таинстве Крещения, по вере Церкви, человеку прощаются грехи, в том числе и те, что являются каноническим препятствиям для принятия священного сана. И даже в самом чинопоследовании монашеского пострига оно названо таинством, когда постригающий говорит постригаемому: «Ты приступил к этому великому таинству». Но монашество только тогда осуществляется как таинство, когда принимается по призванию, дабы стать путем внутреннего совершенствования, путем восхождения человека по той «лествице» обретения добродетелей и борьбы со страстями, которую так прекрасно изобразил в своей классической книге святой Иоанн Синайский.

В каком случае можно говорить, что монашество не состоялось как таинство, что принятие пострига оказалось неудачей или ошибкой? В том случае, когда человек принял постриг либо против воли, по послушанию другому лицу, либо в слишком раннем возрасте по собственному неразумию, либо под влиянием настроения или энтузиазма, которые потом прошли. Такой человек, уже будучи монахом, понимает, что он совершил ошибку, что для монашеской жизни он совершенно не предназначен. Из этой ситуации есть три исхода.

При первом исходе человеку удается себя переломить: он говорит себе, что, коль скоро стал монахом, коль скоро Бог привел его к этому образу жизни, нужно сделать все, чтобы монашество стало действительно таинством единения с Богом. И человек старается с помощью Божией настроить свою жизнь на нужный аскетический лад. Это лучший вариант, но, к сожалению, такой исход достаточно редок.

Чаще встречаются второй и третий варианты. Второй вариант: человек остается в монашестве, дабы не нарушить монашеские обеты, но при этом не испытывает ни радости, ни вдохновения от того, что он монах, а просто «тянет лямку», кляня свою судьбу. Третий вариант: монах покидает монастырь, «расстригается», как говорят в просторечии, становится мирянином.

Трудно сказать, что лучше. С одной стороны, монашеские обеты даются человеком раз и навсегда, и, согласно каноническим правилам Церкви, даже тот монах, который сложил с себя иноческое одеяние и вступил в брак, продолжает оставаться монахом, но монахом падшим, живущим во грехе. И за редчайшими исключениями бывшие монахи, вступая в брак, не получают церковного благословения на брачную жизнь и не могут быть обвенчаны в храме. Такова традиция Православной Церкви. В этом смысле монашеские обеты налагают на человека большие обязательства, чем брачные обеты: Церковь может признать развод, но никакого «расстрижения» церковные каноны не признают. И если в брак можно вступить дважды, то монашеские обеты дважды дать нельзя.

В течение первых двух лет моей монашеской жизни я жил в монастыре, в котором едва ли не каждый второй монах отказывался от обетов и уходил из монастыря. Некоторые из ушедших женились. Как правило, такие браки были неудачными и вскоре распадались. Помню случай, когда человек бросил монашество через два дня после пострига, что свидетельствовало о его полной внутренней неготовности к монашеской жизни. Вспоминаю и другой случай: молодой человек поступил в монастырь на огромном энтузиазме, искренне хотел отречься от мира, вести святой образ жизни, но по натуре был общительным, светским, а в монастыре не нашел той духовной пищи, того духовного руководства, которое могло бы не только удержать его на стезе монашеской жизни, но и сделать эту жизнь духовно наполненной. В результате он начал терять трезвение, контроль над собой, стал ходить в город, связался с женщинами, начал играть в рок-группе (в прошлом он был музыкантом). Дальше – алкоголь, наркотики. В результате он ушел из монастыря, женился, развелся и, не дожив до сорока лет, умер от передозировки наркотиков. Этот и другие подобные случаи укрепили во мне убеждение, что решение о монашеском постриге может быть принято только по очень трезвом и серьезном размышлении, только после того, как человек глубоко укрепился в своем желании жить монашеской жизнью, убедился, что это его призвание, только после долгого искуса.

Мне часто приходится общаться с молодыми людьми, которые стоят на распутье. Некоторые из них говорят: «Я подумываю о монашестве, но у меня есть сомнения, колебания». Я этим людям обычно отвечаю, что до тех пор, пока у них сохраняется хотя бы тень сомнения, хотя бы даже слабое колебание, монашество принимать не следует. Советую им не спешить, подождать хотя бы года три, а затем проверить, не ослабло ли это желание, не охладело ли оно, и если оно сохранилось, то решаться на принятие монашества. Ошибка может иметь роковые последствия, так как, дав монашеские обеты, а затем поняв, что монашество ему не по силам, человек редко бывает способен вернуться к нормальной жизни. Он остается на всю оставшуюся жизнь духовно травмированным, нравственно искалеченным.

Как и в браке, в монашестве существует своя динамика, и монах может развиваться либо в положительном, либо в отрицательном направлении. В монашестве человек не стоит на месте: он либо идет по пути к Богу, мало-помалу накапливая духовный потенциал, либо постепенно растрачивает тот небольшой первоначальный запас, который есть у всякого человека, принимающего монашество. И в этом смысле, конечно, очень важно, чтобы человек с самого начала правильно себя настроил. Как и в браке, в монашестве возможна первоначальная эйфория и последующее разочарование. Бывает, что, приняв постриг, человек в первые дни или месяцы живет словно на небе, он счастлив, ему кажется, что сбылась его мечта, что монашеская жизнь – именно то, к чему он стремился. Но потом наступает отрезвление. Человек начинает видеть, что в монашеской жизни есть свои трудности и искушения, к которым он оказывается не готов. Очень важно суметь пережить этот критический момент. Если в браке супруги могут вдвоем преодолеть критические ситуации, то в монашестве человек оставлен наедине с собой. Конечно, он не один, если пребывает в Боге, но поддержки от людей монаху часто не хватает. Нередко ему недостает правильного духовного руководства, особенно в наше время, когда опытных духовников мало.

В советское время в Русской Православной Церкви было всего 18 монастырей, но даже тогда жаловались на нехватку опытных духовных руководителей. Сегодня число монастырей перевалило за 500, но духовно опытных наставников от этого не прибавилось. Ведь духовные руководители должны вырастать десятилетиями, и чтобы они выросли, должна существовать прочная монашеская традиция. Сами духовники должны быть учениками опытных наставников. Сила монашества заключается именно в преемстве духовного руководства, которое, как и апостольское преемство, идет от первохристианских времен: духовный опыт передается от учителя к ученику, а потом ученик сам становится учителем и передает опыт своим ученикам.

В истории христианской святости немало примеров, когда монашеский опыт передавался от учителя к ученику. Преподобный Симеон Новый Богослов был учеником преподобного Симеона Благоговейного. Получив от учителя глубокие знания в области аскетической и мистической жизни, он записал их и передал своим ученикам. Никита Стифат, написавший житие Симеона Нового Богослова, был его ближайшим учеником. И у самого Никиты Стифата, естественно, были ученики. Непрерывная цепь преемства духовного опыта продолжается от древних времен до наших дней. И даже в советское время в Русской Православной Церкви эта цепь не прервалась, хотя и была ослаблена: духовно опытные руководители, старцы, были в те годы большой редкостью, но они все же существовали.

А что происходит сейчас? Открывается небольшой монастырь, епископ направляет туда двадцатитрехлетнего игумена, тот берет с собой нескольких двадцатилетних послушников, и они начинают друг друга воспитывать. Нет никакой гарантии, что юноша, назначенный настоятелем только потому, что надо было, получив в церковное распоряжение монастырское здание, кого-то туда срочно поселить, станет действительно хорошим наставником для этой молодежи, которая приходит, может быть, с большим энтузиазмом, с огнем, но при недостатке духовного руководства может разочароваться и оказаться на ложном пути.

Мне кажется, что, так же как и принятие священства, принятие монашества должно происходить в зрелом возрасте. В древних монастырях не постригали не только пятнадцати-, семнадцатилетних, но даже и двадцатилетних. К постригу готовились очень долго. Прежде чем поступить в монастырь, человек долго размышлял. Никто не настаивал, чтобы он шел в монастырь, как сейчас это делают некоторые духовники, подталкивая молодежь к принятию монашества. Поступив в монастырь, человек долго находился в статусе послушника, и если разочаровывался, мог спокойно уйти, чтобы начать полноценную жизнь в миру. И только если человек, проведя много лет в монастыре, понимал, что это его путь, его постригали. Таким образом, постриг был не началом его монашеского пути, а неким итогом долголетнего искуса: постриг подтверждал, что человек призван к монашеству, что его желание стать монахом не было скороспелым, поспешным, что это было его собственное желание, а не желание другого лица, пытавшегося принудить его к монашеству.

Я говорю это, прекрасно сознавая, что вы можете мне напомнить о том, как я сам принял постриг в двадцатилетнем возрасте. На это могу только ответить, что мне в каком-то смысле повезло, мое решение принять монашество было, возможно, юношеским, незрелым, но, тем не менее, за прошедшие 13 лет не было ни секунды, когда бы я в этом разочаровался, когда бы подумал: «А не было ли это ошибкой?» Даже в самые трудные минуты, а таких было немало, я никогда не чувствовал, что моим призванием могло бы стать что-то иное.

Другим же повезло гораздо меньше. И мне известно немало случаев, когда, приняв монашество в юности, человек через какое-то время осознавал, что это было ошибкой, но продолжал оставаться в монастыре, «тянуть лямку» без вдохновения, без радости. Мне приходится видеть монахов, которые пребывают в перманентном состоянии уныния и которым все в этой жизни опостылело. Чтобы хоть как-то утешиться, они либо ходят на консультации к психотерапевтам, либо целыми днями слушают классическую музыку, либо ищут утешение в алкоголе.

Если же монашество принято с соблюдением всех перечисленных условий, принято по призванию, оно может стать для человека источником раскрытия его внутреннего потенциала, дать ему те возможности, которые не дает жизнь в миру. Монах по определению свободен от многих уз, которыми связывает жизнь человека мирского. У монаха есть возможность сосредоточиться на самом главном, и если он ориентирует свою жизнь на это главное, – на то, что является «единым на потребу», то есть на Самого Бога, – его приобретения могут быть очень велики. Прежде всего, он может познать на собственном опыте, что значит та близость души человеческой к Богу, о которой святые Отцы писали в толкованиях на Книгу Песни Песней. Он может познать Бога или, как говорил отец Софроний, цитируя слова апостола Иоанна Богослова, «увидеть Бога как Он есть». Он может приобрести многие духовные навыки и достичь святости. Конечно, путь к святости открыт для каждого человека вне зависимости от того, монах он, священник или мирянин, живет в монастыре или в миру. Но монашество может создать для человека особые условия, при которых он встречает меньше препятствий, чем люди мирские. На пути монахов лежат другие препятствия – те искушения, которые не знакомы людям, живущим в миру. Это особая борьба, особый подвиг. Но, повторяю, возможность раскрыть свой внутренний потенциал, посвятить всю свою жизнь Богу предоставляется тем монахам, которые приняли постриг по призванию.

Монашество, как я уже сказал, – это наиболее радикальное выражение того хождения «узкими вратами», к которому Господь призывает всех христиан. В древней Церкви монашество складывалось постепенно. Были группы аскетов, подвижников, которые давали обет безбрачия; некоторые из них уходили в пустыни, другие оставались жить в городах. Главной своей целью они ставили духовную работу над собой – то, что в Ветхом Завете называлось «хождением перед Богом», когда вся жизнь человека была ориентирована на Бога, когда всякое дело, всякое слово было посвящено Богу. В Сирийской Церкви в IV веке эти подвижники назывались «сынами Завета» или «дочерьми Завета»: они давали обет безбрачия, чтобы посвятить себя служению Богу и Церкви. В Каппадокии в тот же период монашеское движение развивалось быстрыми темпами, создавались общины аскетов. Важную роль в формировании каппадокийского монашества сыграл святитель Василий Великий. От него до нас дошло несколько сборников нравственных правил. Принято считать, что это монашеские правила, однако слово «монах» в них не употребляется. Дело в том, что Василий Великий писал свои правила не только для монахов, но для всех аскетически настроенных христиан – всех тех, кто хотел строить свою жизнь по Евангелию. Ведь по сути монашество – не что иное как евангельский образ жизни, стремление к исполнению тех же самых заповедей, которые даны живущим в миру. Не случайно святой Иоанн Лествичник говорил: «Свет монахам – ангелы, а свет для людей -монашеское житие». И не случайно в византийскую эпоху и на Руси монашескую жизнь воспринимали как некий эталон, и жизнь общества была в значительной степени ориентирована на аскетические монашеские правила.

Таким образом, нет никакого противоречия не только между монашеством и браком, но и между монашеством и жизнью в миру. Святой Исаак Сирин говорит, что «мир» есть совокупность страстей. И монах уходит от такого «мира» – не от мира как творения Божия, но от падшего, греховного мира, погрязшего в пороках. Уходит не из ненависти к миру, не из гнушения миром, но потому, что вне мира он может накопить в себе тот духовный потенциал, который потом реализует в служении людям. Преподобный Силуан Афонский говорил: многие обвиняют монахов, что они даром едят хлеб, но молитва, которую они возносят за людей, ценнее многого из того, что люди совершают в миру для пользы ближних.

Преподобный Серафим Саровский говорил: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся». Уходя в пустыню на пять, десять, двадцать, тридцать лет, отшельники приобретали «дух мирен», тот внутренний мир, которого так не хватает живущим в миру. Но потом они возвращались к людям, чтобы поделиться этим миром с ними. И, действительно, тысячи людей спасались вокруг таких подвижников. Конечно, было множество подвижников, которые ушли из мира и не вернулись в мир, которые умерли в неизвестности, но это не значит, что их подвиг был тщетным, потому что молитвы, которые они возносили за ближних, многим помогли. Достигнув святости, они стали ходатаями и заступниками за тысячи людей, которые были спасены их молитвами.

Принимая постриг, монах дает три основных обета: нестяжания, целомудрия и послушания.

Нестяжание можно понимать по-разному. Речь может идти о полной добровольной нищете, когда человек отказывается от всех земных благ, от всякой собственности. Но в большинстве случаев речь идет о том, что монах, обладая теми или иными материальными благами, относится ко всему, что имеет, так, будто это взято взаймы. Монах и к жизни должен относиться так, будто она дана ему взаймы. В «Лествице» и других памятниках аскетической литературы говорится о добродетели странничества, когда человек понимает, что не имеет здесь, на земле, «пребывающего града, но грядущего взыскует», потому что его духовная родина – Небесный Иерусалим. И именно к нему устремлен духовный взор монаха.

Обет целомудрия не сводится только к безбрачию. «Целомудрие» – славянское слово, которое несет в себе очень глубокий смысл. Оно говорит о том, что человек должен «целостно мудрствовать», то есть во всех своих поступках и помыслах руководствоваться «мудростью, сходящей свыше», которая есть Сам Христос.

И, наконец, послушание. Этот монашеский обет может быть исполнен по-разному: монах в монастыре находится в послушании у своего игумена, монах, служащий на приходе, – у своего епископа. Но каковы бы ни были внешние обстоятельства жизни монаха, он всегда должен помнить, что его жизнь уже не принадлежит ему, она отдана Богу, Церкви и людям. И монах только тогда оправдывает свое призвание, когда его жизнь приносит плоды и по отношению к Богу, и по отношению к Церкви, и по отношению к людям. Монах приносит пользу в отношении Бога, если постоянно работает над собой и, духовно преуспевая, восходит «от силы в силу». Он приносит пользу Церкви, либо если совмещает свою монашескую жизнь со служением Церкви в сане священника, либо если, не будучи священником, занимается какой-то другой церковной деятельностью, например, благотворительностью, преподаванием. Монах приносит пользу людям, если либо передает им тот духовный опыт, который накопил в себе, либо накапливает в себе этот опыт, чтобы потом поделиться им с людьми, либо просто молится за людей.

В конечном итоге, послушание – это вслушивание в волю Божию, стремление человека максимально приблизить свою волю к воле Божией. И монах – это тот, кто добровольно отрекается от своей воли, передавая всю свою жизнь в руки Божии. Монах должен стремиться достичь столь полного слияния своей воли с волей Божией, чтобы уподобиться Иисусу Христу, Который в Гефсимании взывал к Своему Отцу: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). В этих словах проявилась, с одной стороны, Его человеческая воля и естественный для всякого человека страх перед страданиями, а с другой, – полная преданность воле Божией и всецелая готовность вверить Свою жизнь Богу.

Хотел бы в заключение сказать о том, что монашество, в отличие от брака, является уделом избранных – избранных не в том смысле, что они лучше других, но в том смысле, что они чувствуют призвание и вкус к одиночеству. Если у человека нет потребности в пребывании в одиночестве, если ему скучно наедине с собой и с Богом, если ему постоянно требуется что-то внешнее для заполнения, если он не любит молитву, не способен раствориться в молитвенной стихии, углубиться в нее, приблизиться через молитву к Богу, – в таком случае он не должен принимать монашество.

Казанская Ключевская мужская пустыньСтраница монастыряРусская Православная Церковь, Мордовская митрополия, Ардатовская епархия

Наместник — архимандрит Иларион (Царев)

Монастырь сегодня:
Сегодня в пустыни подвизается около 20 человек.
Храм, славящийся своим благолепием, восстановлен и украшен, возведена колокольня, два деревянных корпуса, каменный келейный корпус с домовой церковью.
Имеются гостиничные номера для паломников, число которых постоянно растет.
Над источником поставлена деревянная часовня с купальней.

ardatovnikol@yandex.ru (83431) 3-28-69, Адрес: Республика Мордовия, Ардатовский район, пос. ТургеневоИдет

Из истории
Тургеневская Казанская Ключевская (в честь иконы Божией Матери Казанской) мужская пустынь располагается в восточной части Мордовии, в Ардатовском р-не, близ п. Тургенево и входящего в его состав с. Четвертаково (отсюда — второе ее наименование: Тургеневская). По преданию, основание пустыни было положено во второй пол. XVIII в. по случаю явления в источнике чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Географически место для пустыни оказалось весьма удобным: русские владельческие села Тургенево и Четвертаково располагались на почтовом тракте Саранск-Алатырь, уездная столица Ардатов рядом, в пяти верстах, еще один уездный центр, Алатырь — в 18 верстах. С момента основания пустынь мыслилась как загородный двор Троице-Сергиевой Лавры и приписанного к ней Алатырского Свято-Троицкого монастыря. В 1708 на Ключе была построена первая деревянная Казанская церковь. Простояв 60 лет, она сильно обветшала, поэтому в 1767 ее по благословению епископа Нижегородского Феофана заменили на другую, тоже деревянную.
Третий храм, каменный, строился с 1806 уже не на источнике, а выше его, на холме. Алатырский архимандрит Авраамий, заложивший эту церковь, опирался на местную благотворительность, на приходы с. Тургенева и Четвертакова, считавших Ключ частью своего духовного мира. Освящение летней части храма состоялось в 1807 по благословению епископа Казанского Павла. В начале 1840-х четверик храма был дополнен трапезной, увеличившей его площадь почти вдвое. В конце XIX в. в Казанской пустыни собралась иноческая община, которая прошла официальную регистрацию и была признана монашеским братством, приписанным к Алатырскому Свято-Троицкому монастырю. В первой пол. XIX почитание явленной Казанской иконы Божией Матери распространилось на соседние уезды. В 1848, во время эпидемии холеры, алатырцы потребовали от настоятеля Свято-Троицкого монастыря перенести образ в город, и архимандрит Иезекииль подчинился мнению общественности. Икона с крестным ходом отправилась в Алатырь, чтобы остаться там навсегда. Знаменитый образ обнесли с крестным ходом вокруг всего города, вскоре болезнь начала стихать. В память об этом знаменательном событии ежегодно 9 августа в Алатыре проводился крестный ход, а в Ключевской пустыни служился благодарственный молебен. По специальному расписанию икону в сопровождении монахов и под охраной полиции носили «в дома» и отправляли в путешествия по уезду. Бывшая деревянная церковь над родником превратилась в часовню. В XIX веке ее перестраивали дважды, а после революции уничтожили большевики. За последние несколько десятилетий Казанская церковь пришла в аварийное состояние: во многих местах кладка оказалась разрушенной протечками, внутреннее пространство деформировано, росписи испорчены, глава снесена, кровля наполовину сорвана. Однако почитание святого источника продолжалось и в эпоху вульгарного атеизма. С учреждением Саранской епархии был поставлен вопрос о возрождении Ключевской пустыни: в 1993 году в Тургеневе была открыта мужская обитель, вскоре получившая широкую известность не только в Мордовии.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *