LiveInternetLiveInternet

Иосиф Александрович Бродский

В холодную пору в местности,
привычной скорее к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности
более чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне
может зимой мести.

Ему всё кругом казалось огромным:
грудь матери, жёлтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была
звезда.

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребёнка издалека,
из глубины Вселенной, с другого её конца,
звезда смотрела в пещеру.
И это был взгляд Отца.

Не секрет, что литературные произведения религиозной тематики в СССР были категорически запрещены. Тем не менее, многие поэты и писатели время от времени обращались к библейским сюжетам, оспаривая, тем самым, главный лозунг коммунизма о том, что Бога не существует. Этот вопрос остается открытым и по сей день, хотя цензура на подобные произведения давно уже снята. Однако в 1987 году, когда перестройка еще только начиналась, говорить о религии вслух было не принято.

Тем не менее, Иосиф Бродский, слывущий бунтарем и открыто высказывающий свое мнение, не побоялся затронуть духовную тему, хотя сам был далек от православной веры. Но, во-первых, поэт предчувствовал те перемены, которые происходили в СССР, хотя сам давно уже находился за пределами страны. Тем не менее, Бродский интуитивно понимал, что именно в этот период начинается духовное возрождение России, которая должна вернуться к своим истокам. Видимо, по этой причине накануне главного христианского праздника поэт написал стихотворение «Рождественская звезда», посвященное знаменитому библейскому сюжету о появлении на свет Иисуса Христа. Нестандартная рифма, образность и при этом точность формулировок стали отличительной особенностью этого произведения.

Описывая это знаменательное событие, Бродский отмечает: «Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти». Почему именно в этот момент поэт обращается к Богу? Видимо, он понимает, что в период, когда его родина находится на грани экономической, политической и социальной катастрофы, только вмешательство высших сил может спасти эту могущественную державу. При этом самого Иисуса Христа поэт отождествляет со всем человечеством, которое хоть и славится своей многовековой историей, но все же по сравнению с Богом является сущим младенцем. Если следовать этой аналогии, то выходит, что весь мир находится под пристальным вниманием его Создателя. Ведь с самого момента появления на свет божественного младенца «звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца». За несколько лет до написания этого стихотворения Иосиф Бродский получил сообщение из Ленинграда о том, что скончался его отец.

Иосиф Бродский с отцом

Переосмысление того, кем был этот человек в жизни поэта, также нашло свое отражение в стихотворении «Рождественская звезда», смысл которого в том, что каждому из нас по отдельности и всем вместе нужен тот, кто будет опорой и помощником в самых сложных жизненных ситуациях. И если рядом нет такого человека, то остается лишь уповать на Бога, который никогда не оставляет без поддержки тех, кто искренне в него верит.

Цитата сообщения Натали_Югра РОЖДЕСТВО. Иосиф Бродский Цикл Рождественских стихотворений

Рождество. Иосиф Бродский:

» У меня была идея в свое время, когда мне было 24-25 лет,
на каждое Рождество писать по стихотворению…»

Цикл Иосифа Бродского «Рождественские стихи» начался из юношеского интереса к Библии. К 1972 году стихотворений было семь или восемь.

После изгнания из страны рождественская тема практически уходит из поэзии Бродского, но, начиная с 1987 года и до конца жизни, он опять каждый год пишет по одному стихотворению накануне Рождества.

Открывает «цикл в цикле» «Рождественская звезда». Последним же стало «Бегство в Египет» (2), написанное в декабре 1995 года, за месяц до смерти.

Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.

Это первое стихотворение Бродского на рождественский сюжет. Впоследствии он почти на каждое Рождество будет писать по стихотворению, из которых потом составится книга «Рождественские стихи».
1963-1964
первая публикация — 1981, Нью-Йорк

Рождество 1963

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.

Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.

Январь 1964
первая публикация — 1981, Париж

В Рождество все немного волхвы…

V. S.

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

24 декабря 1971

Рождественская звезда

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь Матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была Звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
Звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

24 декабря 1987
первая публикация — 1988, Париж

Бегство в Египет

…погонщик возник неизвестно откуда.

В пустыне, подобранной небом для чуда,
по принципу сходства, случившись ночлегом,
они жгли костер. В заметаемой снегом
пещере, своей не предчувствуя роли,
младенец дремал в золотом ореоле
волос, обретавших стремительно навык
свеченья — не только в державе чернявых,
сейчас, но и вправду подобно звезде,
покуда земля существует: везде.

25 декабря 1988

***
Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
используй, чтоб холод почувствовать, щели
в полу, чтоб почувствовать голод — посуду,
а что до пустыни, пустыня повсюду.
Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
огонь, очертанья животных, вещей ли,
и — складкам смешать дав лицо с полотенцем —
Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
Представь трех царей, караванов движенье
к пещере; верней, трех лучей приближенье
к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
(Младенец покамест не заработал
на колокол с эхом в сгустившейся сини).
Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.

***
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.

Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.

Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.

25 декабря 1990

Presepio (Ясли)

Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.

В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми
пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.

Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, розбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.

Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
теперь с недоступной для них высоты
— полночным прохожим в окошко конурки
из космоса смотришь на эти фигурки.

Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме, пока
другие растут — как случилось с Тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,

и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
которой светил — как песку в Палестине.

Декабрь 1991

Колыбельная

Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.

В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.

У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих —
весь песок.

Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.

Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.

Той звезде, на расстояньи
страшном, в ней
твоего чела сиянье,
знать видней.

Привыкай, сынок, к пустыне.
Под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.

В ней судьба открыта взору
за версту.
В ней легко узнаешь гору
по кресту.

Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.

Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.

Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайне
пустоте.

Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.

Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,

точно лампу жжет, о Сыне
в поздний час
вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
дольше нас.

Декабрь 1992

Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.

И чудо свершится. За не чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.

А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.

Бегство в Египет (2)

В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!),
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьем.

Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, вспоминая ее помол,
спросонья ворочались мул и вол.

Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал,
чтоб делать что-то еще, дремал.

Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.

Авторы Произведения Рецензии Поиск Кабинет Ваша страница О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

текст и подтекст

Олег Лекманов

Опубликовано в журнале НЛО, номер 5, 2000

Олег Лекманов

“РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА”:
ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ

I. Текст

Эволюцию Иосифа Бродского от первого рождественского стихотворения, появившегося в 1961 году, к последнему, которое датировано 1995 годом, можно описать как движение от усложненности и избыточности к внешней простоте и аскетизму, в конечном счете, — движение к подлинно метафизической поэзии: “…выпендриваться не нужно. Во всяком случае у читателя <…> особенных трудностей возникнуть не должно”. Так судил о своих рождественских стихах сам поэт в беседе с Петром Вайлем 1.

Ниже речь пойдет об одном из выразительных образчиков поздней рождественской лирики Бродского, о его стихотворении “Рождественская звезда” (1987):

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным; грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,

звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца 2.

Зачин этого стихотворения Бродского (“В холодную пору…”) варьирует первую строку того отрывка из поэмы Некрасова “Крестьянские дети”, который в обязательном порядке заучивают наизусть школьники младших классов (“Однажды, в студеную зимнюю пору”). Впрочем, о стремлении поэта к почти школьной дидактичности и наглядности свидетельствует само строение двух начальных строк “Рождественской звезды”, где Бродский без лишних предисловий вводит в стихотворение категории времени и пространства. Когда? “В холодную пору…” Где? “…В местности, привычной скорей к жаре, // чем к холоду” 3. Позаимствованные из лексикона школьного учебника словесные клише (“в местности”, “к плоской поверхности”) лишают две начальные строки стихотворения Бродского какого бы то ни было эмоционального накала и превращают выполненный им пейзаж в подобие географической карты или даже геометрического чертежа. Ср. с рассуждениями Бродского об амфибрахии, которым написана “Рождественская звезда”: “Чем этот самый амфибрахий меня привлекает — тем, что в нем присутствует монотонность. Он снимает акценты. Снимает патетику. Это абсолютно нейтральный размер” 4.

Ответив на вопросы “когда?” и “где?”, в следующей, третьей строке своего стихотворения автор “Рождественской звезды” объясняет “кто?” и “зачем?”: “Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти”. В приведенной строке со всей определенностью заявлена чрезвычайно важная для стихотворения тема сопоставления бесконечно малого с бесконечно большим. При этом малое у Бродского, в полном соответствии с многовековой рождественской традицией, оказывается в более сильной позиции, чем большое (почти: “Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!”). Очень соблазнительно услышать в третьей строке “Рождественской звезды” дальнее эхо знаменитых мандельштамовских строк “Большая вселенная в люльке // у маленькой вечности спит” 5, где так же парадоксально, как в разбираемом стихотворении, переплелись мотивы маленького/младенческого и большого/вселенского. У Бродского далее в стихотворении — ребенок “в яслях”; у Мандельштама в процитированных строках — вселенная “в люльке” (ср. в одиннадцатой строке “Рождественской звезды”: “…из глубины Вселенной…”).

Гораздо небрежнее замаскированной, а потому — менее интересной и глубинно значимой кажется нам многократно отмеченная исследователями реминисценция в четвертой строке “Рождественской звезды” из пастернаковской “Зимней ночи” 6. Поэтому к разговору о подтекстах из Мандельштама в стихотворении Бродского мы еще вернемся, а к разговору о подтекстах из Пастернака — нет.

Пока же обратимся к анализу второй строфы “Рождественской звезды”. В первых трех ее строках получает свое логическое развитие тема соотношения малого и большого, но с резкой сменой масштаба и точки зрения. Теперь перед нами не географическая карта или геометрический чертеж, а очень крупным планом взятая внутренность пещеры, увиденной глазами только что родившегося Младенца. Важно отметить, что ничего специфического во взгляде Младенца на мир пока что нет. Как и всякий ребенок, Младенец сначала сосредоточивается на том, что находится к Нему ближе всего (“грудь матери”), а затем последовательно переводит свой взор на предметы всё более и более отдаленные (“желтый пар // из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар, // Мельхиор; их подарки, втащенные сюда”). Как и всякому ребенку, даже предметы самых скромных размеров (дары волхвов) кажутся Младенцу сказочно большими: их не внесли, а с трудом втащили в пещеру.

Возвращение “геометрической” образности приходится на заключительную строку второй строфы стихотворения (“Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда”), причем это возвращение становится предзнаменованием ключевого события стихотворения. Изучив круг ближайших предметов, взгляд Ребенка устремляется к далекой звезде, и вот уже сын человеческий стремительно (от восьмой строки стихотворения к двенадцатой, заключительной) осознает себя Сыном Божьим. В младенце пробуждается Младенец. Для этого Ему понадобилось ощутить себя крохотной точкой в глубине пещеры — “концентрацией всего в одном” 7, которую “из глубины Вселенной, с другого ее конца” отыскивает взгляд другой точки (звезды), “взгляд Отца” 8. Спустя два года эта ситуация зеркально отразится в финале рождественского стихотворения Бродского “Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере…” (1989):

Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном 9.

Только отрешившись от человеческих, “одомашненных” реалий окружающего мира, находящихся очень близко и потому отвлекающих внимание от крохотной, едва видной рождественской звезды, Младенец способен стать Тем, Кто призван этот окружающий мир спасти. К такому выводу поэт подводит читателя в финале своего стихотворения 10.

Чей опыт Бродский при этом учитывал в первую очередь? На этот вопрос мы сейчас попытаемся ответить.

II. Подтекст

Как мы уже указывали выше, пастернаковский слой стихотворения Бродского “Рождественская звезда” исследован довольно подробно.

Нам, однако, гораздо более существенными кажутся переклички разбираемого текста со стихотворением Осипа Мандельштама “Когда б я уголь взял для высшей похвалы…” (1937), известным также под домашним заглавием “Ода” или “Ода Сталину”. Напомним, что вопреки почти всеобщему мнению, Бродский считал “Оду” одним из лучших стихотворений Мандельштама. “Более того. Это стихотворение, быть может, одно из самых значительных событий во всей русской литературе ХХ века”, — отмечал Бродский в разговоре с Соломоном Волковым 1 1.

Именно к “Оде”, на наш взгляд, восходит главный сюжетообразующий мотив “Рождественской звезды”. Мотив внезапного узнавания сыном отца (после того, как отец заглянул сыну в глаза):

И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему — вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость… 12

В этих и соседних строках “Оды” присутствуют весьма существенные для “Рождественской звезды” мотивы “близости мира”, лирического героя, ощущающего себя едва приметной точкой (“Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят”) 13, а также соседства плоской поверхности с возвышенностью (“Глазами Сталина раздвинута гора // И вдаль прищурилась равнина”) 14.

Куда важнее, на наш взгляд, обратить внимание не столько на конкретные мотивные переклички между “Одой” и “Рождественской звездой”, сколько на общее для обоих поэтов пристрастие к геометрическим терминам при разработке основной темы своих стихотворений 15 . Приведем лишь несколько примеров из “Оды”: “Я б воздух расчертил на хитрые углы”; “Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось”; “Я б несколько гремучих линий взял” и проч. 16

Рискуя впасть в сильное преувеличение, мы всё же решимся утверждать, что стихотворение Иосифа Бродского “Рождественская звезда” можно воспринимать и как своеобразную интерпретацию мандельштамовской “Оды”. Стихотворение о вожде и поэте было прочитано Бродским как стихотворение об Отце и Сыне, который, глядя в глаза Отцу, понимает, что он обречен погибнуть, спасая мир. В свете такой интерпретации совершенно неожиданное звучание и значение приобретает обещание “Воскресну я”, которым завершается стихотворение Мандельштама 17.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *