Невролог (продолжение)

Несколько дней назад я писала пост про невролога Понушко Н. Д. Хочу закончить эту историю. Сходили мы в поликлинику к неврологу и к ортопеду. По поводу ползания — что одну ногу ставит на ступню, а другую на колено — нам сказали расслабится и отстать от ребенка. По поводу открытого рта и высунутого языка — отправили туда же. Вообще на все мои вопросы невролог отвечала — я не вижу у вашего ребенка неврологической патологии. Тьфу-тьфу, надеюсь и дальше так будет.
Что сказать? История с Понушко была бы смешной, если бы не была такой грустной. Ведь она называет себя врачом. У нее все дни расписаны. В Морозовской больнице есть врач узи Шурупова Н. С., к которой нас направила Понушко, она то есть тоже считает Понушко врачом, раз на все мои вопросы «как там?» (пока мы делали нсг и допплер) отвечает «вам все расскажет ваш невролог». Кстати, невролог в поликлинике тоже видел результаты этого исследования и констатировал норму по возрасту. Понушко же рассказывала нам про бесчисленные кисты и нарушение работы лобных долей мозга — глядя на те же результаты.
В одном из комментариев к предыдущему посту было мнение, что хорошие специалисты в 55-60 лет на пенсию не выходят. Видно, не с проста она без официальной работы.
Спасибо всем за поддержку, вы как всегда оказались правы.

Трансплантологи Михаил Каабак и Надежда Бабенко: «Мы владеем парой заклинаний»

Корреспондент «Правмира» Мария Божович побывала в Научном медицинском исследовательском центре (НМИЦ) здоровья детей, поговорила с трансплантологами Михаилом Каабаком и Надеждой Бабенко и своими глазами увидела операцию по пересадке почки девятилетнему мальчику.

«Если вы плохо поняли, значит, мы плохо объяснили»

Неопытному посетителю стерильные бело-зеленые коридоры центра кажутся бесконечными и одинаковыми. За угол, еще раз за угол, теперь вверх по лестнице… нет, опять не туда. Наконец входим в кабинет Михаила Михайловича Каабака, который в этот момент консультирует маму 11-летней пациентки из Пензы. В руках у женщины ручка, вырванный из тетрадки листок и роман Харуки Мураками. Каабак объясняет маме, что у ее дочери недостаточно высокий иммунитет против гепатита В, отсутствует иммунитет против ветряной оспы, поэтому необходима вакцинация и еще ряд исследований. Скорее всего, пересадку имеет смысл делать, когда ребенку исполнится 15.

– Не стесняйтесь спрашивать, вопросы не бывают глупыми, – вкрадчиво говорит маме Михаил Михайлович, у которого на хирургической блузе написано «добрый динозавр». – Если вам что-то непонятно, значит, мы плохо объяснили.

– Это и к журналистам относится, – говорит мне Каабак, когда за мамой закрывается дверь. – А то мы, врачи, привыкли говорить на нашем птичьем языке.

Первое, что меня интересует, – это то, почему Каабак и Бабенко умеют у нас в стране пересаживать почки детям с массой тела менее 10 килограммов. Это что, такая уникальная компетенция?

– Мы владеем парой заклинаний, которые никому не раскрываем, – смеется Надежда Бабенко.

Михаил Каабак и Надежда Бабенко

А если всерьез, то последнее многоцентровое европейское исследование показало: за год таких детей набирается всего 38 человек. В России их ожидается около 50 ежегодно, но до трансплантации из них дойдет максимум половина. («Далеко не все родители имеют мотивацию лечить ребенка, и тут мы, врачи, бессильны», – вздыхает Каабак.) Иными словами, большого количества хирургов, умеющих делать пересадки детям с малым весом, не требуется. Но тем, которые есть, нужно создать условия для работы. Чтобы понять, в чем они состоят, нужно произнести красивое слово.

Алемтузумаб

Каабак и Бабенко используют препарат, который уменьшает риск отторжения органа у всех – взрослых, стариков, детей. Но при пороге в 9-10 кг это улучшение приобретает критический характер.

– У нас на мембранах клеток присутствуют антигены системы «свой – чужой». Они отвечают за работу добрых полицейских, лимфоцитов, которые понимают, что к нам вторглись чужаки и надо их мочить. (Михаил Михайлович, действительно, объясняет очень понятно.) Обычно эти полицейские спят, но в момент опасности просыпаются и выбираются наружу из толщи клеточной мембраны.

Замечали, как у нас опухает область вокруг царапины? Это организм реагирует на попадание внешнего раздражителя. Как только орган соприкасается с кровью нового хозяина, в нем начинается экспрессия этих антигенов. Чем серьезнее реперфузионная травма, тем экспрессия активнее.

– Какая травма, простите?

– Ой, на птичьем языке сказал. Реперфузионное повреждение – это то, что происходит, когда мы отсидим себе ногу. Неприятное ощущение быстро проходит, потому что прекращение кровотока было неполным, ткани лишь незначительно пострадали от нехватки кислорода. Но пересаживаемый орган полностью выключается из кровообращения, и это может убить трансплантат – особенно у маленького ребенка весом ниже 10 кг. Почему? В России мы пока пересаживаем органы только от взрослых доноров. Объем потребляемой крови у взрослой почки превышает возможности сердечно-сосудистой системы ребенка. У нас давление 120 на 80, а у младенца на операционном столе 60 на 20. Из-за низкого кровотока реперфузионная травма у ребенка особенно сильна, поэтому чужой орган отторгается иммунной системой. Алемтузумаб подавляет иммунитет. Его восстановление начинается очень скоро, где-то через неделю, однако не все лимфоциты восстанавливаются с одинаковой быстротой.

Лимфоциты выполняют разные функции. Есть оперативники, которые на улице борются с хулиганами. А есть служба собственной безопасности, которая особо ретивых борцов притормаживает. Это так называемые Т-регуляторные клетки, они тормозят избыточно агрессивный иммунный ответ. При аутоиммунных заболеваниях, вроде рассеянного склероза, Т-регуляторные клетки плохо выполняют свою работу, и тогда иммунитет из друга человека превращается в его заклятого врага. Так вот, после применения алемтузумаба, удивительным образом, Т-регуляторные клетки восстанавливаются первыми. Это оказывает очень благоприятное влияние на вероятность отторжения трансплантата и впоследствии позволяет нашим пациентам принимать в четыре раза меньше иммуносупрессантов, чем людям с обычной иммуносупрессией.

Михаил Каабак

Что очень круто! К тому моменту, как дети пойдут в школу, количество препаратов, подавляющих иммунитет, которое они выпьют, будет в 4 раза меньше, чем количество аналогичных препаратов, которые употребят дети при обычной иммуносупрессии. А значит, у них будет меньше осложнений, они будут меньше болеть.

«Не выгодно продавать? Отдавайте бесплатно!»

– Почему эту схему у нас не используют повсюду? Есть противопоказания?

– А почему Тесла плохо приживается в России? Нет электрических заправок, негде ремонтировать. Нужна инфраструктура. То же и с алемтузумабом. Для трансплантационных центров эта технология не очень подходит, потому что пациент требует повышенного внимания. Нужно готовить его посредством вакцинации, контролировать иммунный ответ. И очень внимательно следить за ребенком после операции, потому что, хоть он полностью привит, любая инфекция для него смертельно опасна. Нужно создать идеальные послеоперационные условия. В НМИЦ создаются условия, чтобы выхаживать таких детей.

– Ваш метод, наверное, обходится очень дорого?

– Алемтузумаб сейчас и вправду очень дорого стоит, хотя в ноябре у него цена снизилась вдвое. 12 мг стали стоить 250 тысяч рублей. Для крупного ребенка, который весит 40 кг, нужно 6 таких флаконов, то есть, по новым ценам, 1,5 миллиона. Но вообще алемтузумаб уже лет пять или семь в мире доступен бесплатно. За него платит производитель.

– Как это?

– Первое торговое наименование алемтузумаба было «Кэмпас», он использовался при лейкозе и стоил дешево – на наши деньги 30 тысяч рублей за 30 мг. Но компания Sanofi, которая производила и продавала «Кэмпас», в какой-то момент поняла, что это прямой конкурент их же препарату «Тимоглобулину», который производится для индукции иммуносупрессии. Поэтому они приняли экономически обоснованное, но абсолютно аморальное решение изъять препарат с рынка.

В России это сделать несложно – у нас регистрационное удостоверение выдается сроком на 5 лет. Как только оно закончилось, цены взлетели чуть ли не в 70 раз. Но в Европе и в Америке, где регистрационные удостоверения бессрочные, отозвать – целая история. Еврокомиссия и FDA в Америке спросили – а что, собственно, случилось? Компания объяснила, что выпуск препарата противоречит ее бизнес-интересам, поэтому они ребрендируют кэмпас под новым названием и по новой цене. Им сказали, что так дело не пойдет. Не выгодно продавать, будете поставлять по всему миру бесплатно.

– Почему тогда у нас в стране цена – полтора миллиона?

– От заявки до получения проходит два месяца. Соответственно, мы можем получать препарат 6 раз в год, но этого недостаточно. В Минздраве обещали принять меры, но им надо убедиться в том, что технология – действенна не только в Америке, но и в России. Для этого необходим инструмент. Он называется регистр.

Трансплантология должна стать прозрачной

Мы знаем, сколько трансплантаций ежегодно проводится в России, но сколько пациентов после них выживает? Статистики нет. За последние пять лет в стране сделано порядка 10 тысяч трансплантаций, но их успешность невозможно оценить – данные не регистрируются. Отрасли жизненно необходим регистр, без него врачи двигаются на ощупь. Наконец эта проблема стала очевидна и профессиональному сообществу, и Министерству здравоохранения.

– Что мы так держимся за нашу иммуносупрессию, свет клином, что ли, на ней сошелся? Каждый год появляются новые методы. Но чтобы понять, работают ли они, нужно опираться на актуальные данные, – говорит Каабак. – Эффективность нашей технологии мы сегодня, в конце 2019 года, вынуждены сравнивать с публикациями 14-го года, ну бред же!

Регистр – это компьютерная программа, которую Каабак и Бабенко вместе с командой системщиков разрабатывают уже 10 лет. Сначала деньги давали фармацевтические компании, затем – Академия наук. Теперь разработан прототип, главное условие которого – удобство в использовании. Ведь врачи и так должны заполнять огромное количество всяких граф и столбцов, вешать на них дополнительную отчетность – это тупик. Но пациент после трансплантации – это пациент пожизненный, и он переходит от врача к врачу, из одной клиники в другую, за этим надо следить. Удобный, интуитивно понятный интерфейс – огромный плюс. Теперь он дополнен вкладкой для родителя, который тоже вносит свои заметки, и врач их видит.

– Я вам честно скажу, аналогов в мире нет, – гордо говорит Каабак. – В нашей любимой Америке врачи до сих пор отправляют друг другу информацию по факсу. Я уже даже забыл, как он выглядит.

– Как заставить врача заносить данные о неудачной трансплантации?

– В общем доступе не будет возможности оценить выживаемость по отдельным центрам, только общую выживаемость по стране. Детализированные данные – для Минздрава, но у него ведь нет задачи наказывать, а есть задача понять проблему и помочь. Плохая разведка – плохой исход боя.

«Успокойся, никому ты не нужен, и твои органы – тоже»

– Если мы не будем делиться результатами наших операций, мы так и останемся в глазах общества «черными трансплантологами». Это же только в последние месяцы в обществе возник образ «белого и пушистого» трансплантолога, который спасает детей. А чаще о нас рассказывают какие-то страшилки. Надо вести санпросветработу, типа «мойте руки перед едой», объяснять и объяснять, – уверена Надежда Бабенко.

– В основе недоверия – плохое информирование, – подхватывает Каабак. – Есть категория граждан, которые боятся, что, если они попадут в больницу, их там убьют и разделают. Но даже более продвинутым людям трудно решиться на посмертное донорство.

Они хотят знать две вещи: кому достанется орган и спасет ли он человеку жизнь. Поэтому так важно, чтобы трансплантология была прозрачной.

Я говорю Каабаку, что меня лично никогда не пугала идея пересадки органов. Наверное, тут все дело в оптике. Если допустить, что это моему ребенку нужна почка, а взять ее неоткуда?

– Неплохой аргумент – поставить себя на место того, кто нуждается в трансплантации органа от умершего человека. Но не единственный. У нас трансплантаций в стране делается 2,5 тысячи, а нужно в 10 раз больше, 25 тысяч ежегодно. В России в год умирает намного больше людей, чем 25 тысяч, верно? Поэтому потенциальными донорами являемся все мы, а потенциальными реципиентами будет являться ничтожная часть из нас. Я бы говорил про другое. Смерть человека – это всегда трагедия, и для врача тоже. Но в случае потенциального органного донорства она не ставит точку. Это другой знак препинания, за ним следует ряд действий, которые в случае успеха приводят к успешной трансплантации.

– Кто сегодня решает посмертную судьбу наших органов?

– Сейчас действует презумпция согласия. Изъятие органов допускается, если нет волеизъявления на момент смерти и нет родственников, которые против. Готовится обновленный закон, который предполагает 2-часовые попытки связаться с родственниками потенциального донора, но не с вопросом об изъятии органов, а только с сообщением о смерти. Это уже некий прогресс, что родственнику сообщат о смерти до того, как будут изъяты органы.

– Ничего себе! То есть органы изымают по умолчанию, без прижизненного волеизъявления самого донора и без согласия родных?

– Это и есть непрозрачная система. Именно поэтому в современном мире так важно, чтобы человек при жизни высказал свое отношение к посмертному донорству. Технически это не сложно сделать и в России. Есть же у нас возможность оплачивать налоги и штрафы через интернет? Я не вижу ничего плохого в том, чтобы там же человек мог просто поставить галочку в определенной графе. Не в паспорте, не в автомобильных правах, а именно онлайн, чтобы ее в любой момент можно было снять, если ты передумал.

Михаил Каабак

Мы все можем быть донорами друг для друга

– Вы говорите, что вы белые и пушистые. Но ведь вы хотите смерти чужого пациента, чтобы у вашего были органы. Вечный конфликт интересов.

– Существуют процедуры, которые позволяют конфликты интересов предотвращать. В области трансплантологии врачи, которые занимаются трансплантацией органов, не должны иметь никакого отношения к констатации смерти у потенциальных доноров, ни юридически, ни физически не присутствовать рядом. Мы получаем на трансплантацию непосредственно орган – почку. В случае с трансплантацией иного органа ситуация немножко другая. Если мы пересаживаем сердце, печень или поджелудочную железу, то операцию у донора по изъятию органов делают люди, которые этот орган потом и пересаживают, но опять же только саму операцию, а не констатацию смерти. Ее делает врач, который лечил этого пациента и пытался спасти ему жизнь.

В Москве есть центр органного донорства, координирующий работу нескольких десятков больниц, которые имеют лицензию на диагностику смерти мозга и изъятие органа для трансплантации. Центр получает необходимые материалы для генетических анализов, для анализов инфекции и передает информацию в трансплантационные центры.

После изъятия органу необходима перфузия – снабжение его специальной консервирующей жидкостью. В России перфузионные технологии очень отстают: почка проживет 24 часа, печень 6 часов, сердце 4 часа. Но в мире уже существуют возможности поддерживать жизнь органа в течение нескольких суток.

Наша страна длинная, 10 тысяч километров из конца в конец. Чтобы совместимый орган с Камчатки доставить в Калининград или обратно, нам нужно хорошее аппаратное обеспечение. И желательно, чтобы это стоило не миллионы и не миллиарды, а вменяемых денег и работало на российскую экономику.

Система посмертной трансплантации – это то, что должно объединять страну.

Сейчас модно говорить про скрепы. Мы все – один народ и можем быть донорами и реципиентами друг для друга.

На самом деле люди не так плохи

– Пересадки детских органов в России пока не существует, и говорить об этом преждевременно. Какие органы можно пересадить от взрослого ребенку?

– Почку, часть печени. Сердце – но только от маленького взрослого ребенку старше 10 лет.

– Операции по пересадке сердца часто неудачны?

– Но их нужно делать. При некоторых заболеваниях они просто безальтернативны. Что такое успешность операции? Первая успешная трансплантация почки в России была сделана в 1964 году. После нее пациент прожил несколько месяцев, на тот момент это было очень много. Поэтому говорить о том, что трансплантация сердца малоэффективна, я бы не стал.

– Сколько сегодня живут люди с пересаженными почками?

– Максимально в наших наблюдениях – больше 30 лет. Но это органы, которые пересаживались в 1989 году по очень архаичной технологии. Сейчас мы рассчитываем на значительно больший процент. Оттого, что пересаженная почка перестала работать, умереть сегодня очень трудно. Делают повторную трансплантацию.

– То есть одному человеку на протяжении жизни может понадобиться несколько таких операций?

– При позитивном сценарии жизнь органа – 15-20 лет, а мы хотим, чтобы наши пациенты жили гораздо дольше. Да, это, конечно, ставит новые этические проблемы перед людьми. Но ведь и генетические модификации, и способность искусственно создавать органы – они совершенно не за горами.

– Но пока их нет, родственные трансплантации предпочтительнее?

– По-разному. В Америке, когда происходит первая беседа семьи ребенка, которому предстоит трансплантация, с доктором, вопрос ставится таким образом: «Когда вы отдадите ему свою почку?» В той же Франции, где я имел возможность учиться, вопрос ставится иначе: «Есть две возможности, такая и такая. Преимущества и недостатки одной такие, преимущества и недостатки другой такие. Что вы выбираете?» Родственная трансплантация дает преимущество по качеству органа и по продолжительности его работы, но имеет свои недостатки – необходимо делать две операции. Для пациента безопаснее родственная трансплантация, для врача это гораздо сложнее.

Надежда Бабенко в палате у маленькой пациентки

– Человеку нужны две почки, как мы знаем. Откуда взять вторую?

– Ничего подобного, человек прекрасно живет с одной почкой. Наблюдения, которые ведутся с 62-го года, говорят, что ущерба здоровью донора не наносится. Анкеты показывают, что большая часть доноров довольна пережитым опытом и, если бы они снова стояли перед выбором, их решение бы не изменилось – причем даже в тех случаях, когда трансплантация закончилась неудачей.

Возможность действенно помочь другому человеку дает хороший посыл для дальнейшей жизни.

На самом деле люди не так плохи.

Послесловие

После разговора с Михаилом Михайловичем Каабаком мне удалось своими глазами наблюдать операцию. 13 декабря в 5 часов утра я получила сообщение от Ирины Зотиной, пресс-секретаря НМИЦ здоровья детей. «Два часа назад пришла почка. В 8 утра состоится первая в истории этой больницы трансплантация мальчику 9 лет».

Через два с половиной часа мы с Ириной в безразмерных одноразовых стерильных костюмах и в масках стояли в предбаннике операционной. Я видела, как мальчику давали наркоз, как с раскинутыми руками и ногами он лежал на столе без движения и ему снова и снова мазали йодом живот. В соседнем блоке в специальном контейнере ждала почка – она показалась мне просто огромной по сравнению с маленьким телом, в котором ей вот-вот предстояло заново начать жить. Рядом с контейнером медсестра что-то старательно терла на терке. Оказалось, лед. Чтобы перенести почку из одной комнаты в другую (за стенкой), ее для сохранности помещают в ледяную крошку.

Появляются Каабак и Бабенко в надвинутых масках. Я узнаю Михаила Михайловича по надписи «добрый динозавр», а Надежду Николаевну по ее общему облику – стройная, легкая, красивая, она вообще похожа больше на актрису или модель, чем на хирурга.

Михаил Каабак

Началась операция. Сначала нужно было удалить мальчику единственную имеющуюся у него почку, которая была пересажена от мамы, когда выяснилось, что его собственные почки не работают. Сейчас пришло время ее заменить. Ну а второй этап – пересадить новую почку от донора. Работа длилась шесть часов, с непредвиденными осложнениями из-за большой кровопотери, но завершилась успешно.

После операции еле живые от усталости Каабак и Бабенко, а вместе с ним взволнованная Степина мама Анна провели пресс-конференцию. Анна и Надежда Николаевна сидели, взявшись за руки – сейчас это были самые близкие друг другу люди. Анна рассказала, что потеряла от нефротического синдрома двоих детей – мальчика в 1996 году и девочку в 2004-м – и лишь Каабак с Бабенко (и НМИЦ здоровья детей) дали ее третьему ребенку с такой же патологией возможность жить.

Кто-то из журналистов задал вопрос про Рому Кузнецова – того самого малыша из Южно-Сахалинска, который так и не дождался пересадки почки от отца (ужасная весть о его смерти пришла как раз в те часы, когда Степе делали операцию).

По лицу Михаила Каабака видно, как тяжел для него этот вопрос. «Это ужасно, но дети со смертельными болезнями иногда умирают, – произносит он. – Давайте не искать виноватых. Я знаю, что врачи делали все, что могли, все, что от них зависит».

…Еще раньше, во время интервью, я все допытывалась у Надежды Бабенко, чем она занимается в свободное время. Книги, сериалы, путешествия? Она отвечала неохотно, и было ясно, что, кроме работы, ей мало что интересно. В конце концов она сказала: «Я ненавижу, когда умирают дети. Мы готовы свое свободное время отдавать для того, чтобы они выживали. Родители приходят сюда, в НМИЦ, с глазами, полными ужаса, ты их последняя надежда, от тебя ждут помощи, как чуда. И ты не думаешь ни о чем, кроме того, чтобы помочь».

Надежда Бабенко

И они помогают. Неделю назад я с некоторым страхом отправила Надежде Николаевне СМС: «Ну как там Степа?» – и тут же получила ответ: «Все отлично. С Божьей помощью».

Фото: Сергей Петров

Новый скандал с врачами команды трансплантолога Михаила Каабака произошел в Научном центре здоровья детей (НЦЗД, Национальный медицинский исследовательский центр здоровья детей) Минздрава РФ. Руководство центра, по словам господина Каабака, намерено уволить трех медиков. Он заявил, что работать так невозможно, так как трансплантация — «командная работа». В центре информацию об увольнении медиков опровергают. Сейчас в НЦЗД готовят 330 коек для приема пациентов с коронавирусной инфекцией. Михаил Каабак сообщил “Ъ”, что представители Минздрава убедили руководство медучреждения в этих условиях сохранить отделение трансплантологии.

Как сообщал “Ъ” 30 марта, 15 корпусов федеральных медучреждений будут перепрофилированы под прием больных с коронавирусной инфекцией, это должно было обеспечить дополнительными койками Москву. В числе этих больниц и НЦЗД — там должно быть подготовлено 330 коек в новом корпусе, где располагается ряд отделений.

В понедельник директор НЦЗД Андрей Фисенко издал приказ (есть в распоряжении “Ъ”), согласно которому главному врачу Елене Дьяконовой поручалось прекратить плановую госпитализацию во все отделения, организовать выписку пациентов, «не требующих наблюдения и лечения в условиях стационара», и «отправить их по месту жительства для оказания медицинской помощи».

Пациентов, которым необходимо пребывание в стационаре, поручено перевести в главное здание центра, «в случае необходимости организовать перевод пациентов центра в профильные отделения Москвы и Московской области».

Далее следовало приложение, в котором указывалось, куда будут переведены отделения нового корпуса; отделение трансплантологии, которое с начала года возглавляет Михаил Каабак, в списке отсутствовало.

Напомним, осенью 2019 года от работы в НЦЗД были отстранены трансплантологи Михаил Каабак и Надежда Бабенко. Эти врачи известны тем, что являются одними из немногих медиков в РФ, кто делает пересадки почек детям с малым весом — менее 10 кг. После массовых жалоб родителей пациентов и резонанса в СМИ врачей в медучреждение вернули.

Согласно служебной записке Михаила Каабака, направленной директору НЦЗД 20 марта 2020 года, под наблюдением в отделении трансплантации органов находились 56 детей, ожидающих трансплантацию. Однако была выполнена только одна трансплантация: «Не удалось провести ни одной врачебной комиссии для одобрения индукционной схемы «алемтузумаб + экулизумаб»». Отметим, что решение врачебной комиссии необходимо для использования указанных препаратов, которые не зарегистрированы в России для проведения трансплантации. Претензии к применению этой схемы были одними из основных в конфликте с врачами прошлой осенью.

Руководство центра также уведомило трех врачей команды Михаила Каабака, что им придется покинуть должности. Замглавы отделения Надежде Бабенко вменили нарушение трудовой дисциплины, так как ее якобы не было на рабочем месте 26 марта. Врача диализного центра Арину Трофимову, которая работает в центре с февраля 2020 года, уведомили, что она не прошла испытательный срок, так как «показала неудовлетворительный результат», и договор с ней расторгается 2 марта 2020 года (оба документа есть в распоряжении “Ъ”). С врачом Юлией Вьюнковой отказались заключить контракт — она работала в НЦЗД по совместительству. Ранее ей предложили уйти с ее основного места работы в Российском научном центре хирургии имени Петровского на полную ставку, но, когда она уволилась оттуда, ей сообщили, что контракт на работу в НЦЗД с ней заключать не намерены.

Арина Трофимова 31 марта обратилась с заявлением к директору НЦЗД Андрею Фисенко, в Генпрокуратуру, а также в Минздрав России, сообщив, что с начала своей работы в НЦЗД неоднократно доводила до заведующей отделением заместительной почечной терапии Елены Ивановой, что «в диализном зале и подсобных помещениях отделения находится большое количество расходных материалов, срок годности которых истек в 2017 году». По ее словам, просроченные расходные материалы использовались для проведения диализа детям.

Госпожа Трофимова утверждает, что, когда она сообщила об этом госпоже Ивановой, та «ультимативно предложила просроченные магистрали для диализа и диализаторы подвергать стерилизации для последующего использования при проведении диализа пациентам». «

Стерилизация магистралей и диализаторов создает риск нарушения целостности структуры материала, из которого они изготовлены, что усиливает разрушение клеток крови при контакте с внешней средой,— говорится в заявлении Арины Трофимовой (есть в распоряжении “Ъ”).— Как следствие, возрастают вероятность тромбоэмболии, тромбоза фильтра и неэффективность жизненно необходимой процедуры гемодиализа. Повторная стерилизация… недопустима, так как эта часть расходного материала контактирует напрямую с биологическими жидкостями пациента… и повышает риск заражения инфекциями». К заявлению приложены фото- и видеоматериалы, они также имеются в распоряжении “Ъ”.

НЦЗД в своем официальном аккаунте в Instagram в среду сообщил, что «информация, распространяемая в социальных сетях, об увольнении специалистов центра не соответствует действительности»: «Врачи Надежда Николаевна (Бабенко) Раппопорт и Арина Геннадьевна Трофимова продолжают работать в нашем центре». Также сообщается, что НЦЗД «временно вынужден перевести пациентов, в том числе нуждающихся в трансплантации, в профильные медицинские учреждения Москвы».

В распоряжении “Ъ” есть видеозапись, где в среду госпожа Бабенко отказывается подписывать уведомление о нарушении трудовой дисциплины. Как сообщил “Ъ” Михаил Каабак, в отношении Надежды Бабенко и Арины Трофимовой позиция центра также не поменялась.

«В отношении меня пока ничего не готовится, но в этом немного смысла, потому что трансплантация никогда не делается человеком в одиночку, это командная работа,— сказал трансплантолог.— Лишив меня команды, мою работу парализовали».

Господин Каабак также сообщил, что Надежда Бабенко «работает 24 часа в сутки семь дней в неделю, без выходных»: «Находится она в своем кабинете или в других подразделениях, выезжает куда-то по моему поручению — это не так важно. Она работает без выходных и без перерывов». «Мы будем искать возможность сохранить команду и возможность трудоустройства»,— сказал трансплантолог.

Он также назвал «чудовищным» изначальное решение руководства центра перевести пациентов отделения трансплантологии в другие отделения: «Но, слава богу, оно отменено. Сегодня стало известно, что отделение остается. Это было решено Минздравом — главным трансплантологом Минздрава Сергеем Готье и директором департамента медицинской помощи детям Еленой Байбариной. Они практически в ультимативном режиме просили и убедили Андрея Фисенко решить этот вопрос так, чтобы дети остались в НЦЗД».

Михаил Каабак также рассказал, что в среду был найден донор для одного из его пациентов — двухлетнего ребенка: «Но нам главврач не разрешила проводить операцию, сославшись на эпидемию. Сейчас этот трансплантат уже пересадили другому человеку. Дождется ли этот ребенок следующего донора, мы не знаем». «Нелепо в условиях эпидемии заниматься противодействием и мешать работать,— отметил он.— Надо помогать друг другу работать».

Валерия Мишина

Хроника эпидемии

Последние новости о коронавирусе в России

Морозовская детская: особенная больница на особенном месте

Рассуждая об истории московской благотворительности, трудно избежать фамилии Морозовых. Часто именно Морозовы на собственные деньги начинали какое-нибудь новое, невиданное дело. Ставили эксперимент, который еще непонятно как пойдет и чем будет увенчан. Один из примеров — Морозовская детская больница

Морозовская больница. Фото начала 20 века.

Место с неоднозначной историей: поросята, елки, барабаны и крики нигилиста

История этого места весьма необычна. Издавна здесь находился один из самых колоритных московских рынков — Конный. В честь него и площадь называлась Конная.
Коренной москвич и литератор Иван Шмелев писал в своих воспоминаниях: «Перед Рождеством, на Конной площади, в Москве, — там лошадями торговали, — стон стоит. А площадь эта… да попросторней будет, чем… знаешь, Эйфелева-то башня где? И вся — в санях. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи — как дрова лежат на версту. Завалит снегом, а из-под снега рыла да зады. А то чаны, огромные, да… с комнату, пожалуй! А это солонина. И такой мороз, что и рассол-то замерзает… — розовый ледок на солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, кусок отскочит, хоть с полфунта, — наплевать! Нищий подберет. Эту свиную «крошку»охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой — поросячий ряд, на версту. А там — гусиный, куриный, утка, глухари-тетерьки, рябчик… Прямо из саней торговля. И без весов, поштучно больше. Широка Россия, — без весов, на глаз. Бывало, фабричные впрягутся в розвальни, — большие сани, — везут-смеются. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины… Богато жили».

Если свиней и баранов разделывали, то поросенка подавали целиком — особенно, если речь шла о рождественском столе. Подавали на большом подносе, гарнированного гречневой кашей и тушеной квашеной капустой. Особый шик — покрыть его мелко порезанным яичным белком. В этом случае казалось, что он припорошен снежком.

Здесь же, кстати, торговали и рождественскими елками (они же новогодние). А в 1873 году на этой площади огласили приговор ужасному преступнику — террористу и народовольцу С. Нечаеву. Именно с него Федор Михайлович Достоевский списал П. Верховенского в своем романе «Бесы».

Сергей Геннадьевич Нечаев — один из первых представителей русского революционного терроризма, лидер «Народной Расправы». Осуждён за убийство студента Иванова.

Гражданская казнь была событием особенным, и к ней готовились заранее. Особое внимание уделялось мерам безопасности. Губернатор Москвы Долгоруков получил особенное предписание от самого царя: «Приговор суда обратить к исполнению в один из ближайших дней по восшествию оного в законную силу. Ввиду большого расстояния от Сущевского Съезжего дома, где содержится Нечаев, до места исполнения приговора — Конной площади, перевести его вечером, накануне дня казни, в ближайший к означенному месту Серпуховский Съезжий дом, где учредить жандармский караул.
На рассвете, в восьмом часу утра, вывезти Нечаева, установленным в законе порядком, на площадь, до которой переезд может продолжаться около четверти часа. При конвое, который будет сопровождать дороги, находиться трем барабанщикам и бить поход до приезда дрог с преступником на середину площади, где, вокруг эшафота, расставить заблаговременно обширное каре, оцепленное конвоем и усиленным нарядом от Городской полиции и Жандармского дивизиона».
Собственно говоря, речь шла о том, что по правилам Устава уголовного судопроизводства надлежало выставить осужденного у позорного столба. Администрация опасалась, что Нечаев во время провоза его на «позорной колеснице» будет обращаться к народу.
Однако ж государь решил, что довольно будет укороченного пути позорной колесницы и трех барабанщиков, которые должны были заглушать возможные возгласы осужденного.
Впрочем, как обычно и бывает, барабаны только привлекли к словам осужденного лишнее внимание.
У позорного столба нигилист, по словам донесения генерал-губернатору, кричал именно то, что спокон веку кричат нигилисты: «Долой царя! Да здравствует свобода! Да здравствует вольный русский народ!».
Редко когда император лично разрабатывал подобные инструкции. Но в результате же — в тот день — все обошлось благополучно.

Самая первая

По иронии судьбы именно здесь, на месте со столь неоднозначной историей в 1900 году началось строительство Морозовской больницы. Она названа так в честь Викулы Морозова, однако он организацией не занимался, а всего лишь завещал необходимые средства. Все легло на плечи его сына Алексея Викуловича.

Представители 4-х ветвей семьи Морозовых (4-х морозовских мануфактур): Морозов Абрам Абрамович, Морозов Тимофей Саввич, Морозов Василий Захарович, Морозов Викула Елисеевич
Москва. Фото Бергнера А.(?)
Нач. 1860-х гг.

Мануфактур-советник, купец-благотворитель Викула Елисеевич Морозов.

Именно он обратился к московскому городскому голове с посланием: «Имею честь просить Ваше сиятельство довести до сведения Московской городской думы, что из сумм, завещанных покойным родителем моим, мануфактур-советником Викулой Елисеевичем Морозовым на благотворительные дела, я имею пожертвовать капитал в размере 400 000 рублей серебром на устройство в г. Москве новой детской больницы на следующих главнейших основаниях:
Больница должна носить имя покойного родителя моего Викулы Елисеевича Морозова;
половина жертвуемого капитала 200 000 рублей предназначается для возведение зданий и оборудования больницы;
землю город должен отвести в местности, наиболее нуждающейся в больнице;
другая половина капитала должна составлять неприкосновенный капитал, который должен храниться в городском банке и проценты с него должны идти на содержание коек;
вся больница должна быть устроена на 150 коек;
больница должна служить удовлетворению нужд бедных жителей г. Москвы и потому лечение в ней должно быть бесплатным;
на должность главного врача больницы назначается старший врач детской больницы св. Владимира Николай Алексеев».

Алексей Викулович Морозов — русский промышленник, коллекционер, филантроп

Дело благое — предложение было принято. В качестве архитектора был выбран Илларион Иванов Шиц, в те времена уже достаточно известный. Хирург Тимофей Краснобаев был отправлен в длительную командировку по итальянским, швейцарским и германским детским лечебницам — перенимал опыт. В качестве главного принципа устройства больницы было принято разделение пациентов на несколько корпусов в соответствии с диагнозом — чтобы избежать заражения их друг от друга. Детская смертность была чрезвычайно высока – и именно от инфекционных «детских» болезней: кори, коклюша, дифтерита. Больница имела амбиции переломить ситуацию и улучшить тягостную статистику.

Было еще одно важное нововведение: при входе в больницу детей встречал не только привратник, но и фельдшерица, и осмотр проводился в помещении возле ворот. Только после постановки предварительного диагноза, детей направляли к разным входам и различным корпусам – дифтеритному, коревому и проч.

И вот в 1903 году вступили в действие три первых инфекционных корпуса, а еще через три года все работы были завершены. Новая больница на 340 коек вступила в действие. В качестве докторов были приглашены ведущие специалисты (в том числе упомянутый господин Краснобаев), а медсестрами и обслуживающим персоналом стали христианские активистки из общины «Утоли Моя Печали» — в соответствии с традициями того времени.

Впрочем, это учреждение не ограничивалось приемом исключительно инфекционных пациентов. Здесь было развито хирургическое отделение, кроме того больница имени Морозова использовалась как детская неотложная помощь.

Таким образом, она оказалась самой первой детской скоропомощной больницей.
В газетах то и дело попадались объявления такого рода: «Шестилетний мальчик Сергей Сурков, играя по Бабьегородскому пер., вздумал «покататься». Мимо проезжал извозчик. Мальчик уцепился за заднюю ось пролетки. На повороте раздался неистовый крик Суркова.
Извозчик остановился. Несчастного мальчика сняли с пролетки со сломанной ногой.
Для лечения он отправлен в Морозовскую больницу».

Жизнь продолжается

К счастью, революционные события 1917 года практически не отразились на больничной жизни. Лечебница все также принимала юных пациентов, а профиль ее разрастался. То и дело открывались новые корпуса и отделения — отоларингологическое, ревматологическое, неврологическое.

В Великую Отечественную войну больница чуть не была уничтожена во время воздушного налета. Один из бойцов Московского комсомольско-молодежного полка противопожарной обороны вспоминал: «В Москве хорошо известна детская больница № 1… Вечер. Воздушная тревога. По темному небу мечутся лучи прожекторов. Командир взвода отдает распоряжение бойцам. Постовые занимают на чердаке больницы свои места. Уже слышно, как с неба сыплются на крышу осколки зенитных снарядов. Но вдруг на этот мирный объект обрушились десятки зажигательных бомб. Одновременно возникло несколько очагов загораний, там, где не были выставлены посты из работников больницы. А когда гитлеровцы сбросили на больничные корпуса несколько фугасных бомб, обстановка еще более осложнилась. От высокой температуры лопались стекла и даже пузырилась и горела краска на стенах. Огонь и дым отрезали выход из загоревшегося здания. Языки пламени выбивались с чердака. Дым преградил путь к подвалу, где было оборудовано бомбоубежище. В этой сложной, можно сказать, драматической ситуации, когда счет шел буквально на секунды, бойцы роты принимали быстрые и верные решение. Один увлек детей за собой. За ним устремились другие бойцы, помогая детям выйти из очага пожара. Благодаря их бесстрашию и самообладанию ни один ребенок не пострадал».

Упомянутые бойцы по возрасту не слишком отличались от больничных пациентов — им было по 14 — 15 лет. К подвигу милосердия прибавились и героические подвиги.

В наши дни больница продолжает использоваться по своему первоначальному назначению. Число коек достигло 1020, а врачей — 264. Жизнь продолжается.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *