Сергей Есенин. К 120-летию великого русского поэта, давшего ответ на многие незаданные в начале прошлого века вопросы.

«Славно! Конец неначинающегося романа!»

Очи Оки плещут вдали.
C. Есенин
Помяни мя, господи, егда приидеши во царствии твоём.
Евангелие от Луки
Лёгкой жизни я просил у Бога, лёгкой смерти надо бы просить.
Омар Хайам

*

«…Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы?» (из письма А. Сардановской – Есенину. 1914).

*

Овсень, Таусень, Ясень, Ясность – вариантов много. И всё-таки этимологически скорее Осень – от однокоренной сербско-чешской Есени.

Начав юбилейный текст, в рокерской памяти 80-х сразу же всплыл знаменитый московский озорной гуляка в исполнении одной известной тогда группы.

Подумалось: да, с одной стороны, многие, не знавшие или подзабывшие есенинскую «осень» в суете дней, вновь как бы встретили школьно-азбучного пиита; это неплохо. С другой стороны, бесшабашная мощная рок-обработка абсолютно выхолостила из отчаянно-искренних строф лирическую тайнопись, шифр. Посланный и современникам, и потомкам. И всему честному миру разом.

Стихотворением автор отвечает, можно сказать, на вопрос вопросов своего творчества и бытия в целом, падая ниц «под душой так же, как под ношею»:

Я обманывать себя не стану,

Залегла забота в сердце мглистом.

Отчего прослыл я шарлатаном?

Отчего прослыл я скандалистом?..

Отчего? – спрашивает. И тут же, в сжатой «тяжестью каменных слов», но чрезвычайно объёмной и плотной по качеству и насыщению форме итожит:

Я хожу в цилиндре не для женщин –

В глупой страсти сердце жить не в силе, –

В нём удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

Всё просто. Он всего лишь прикидывается, прикрываясь цилиндром, сиречь общепринятым, необходимым цивилизационным знаком – декартовским сомнением. Чтобы втайне приглушить, уменьшить глобальную политическую, технократическую трусость-грусть: «…я часто трушу перед трудностями». (Свидетели указывали: цилиндр Есенину шёл как корове седло.)

И чтобы окунуться, пусть внутренне, ни для кого не заметно, в небольшое собственное человеческое счастье. Для которого откровение и, более того, истое евангелистское причастие состоит в посконных, обыденных, далёких и маленьких вещах, где столько белых одуванчиков «смотрят в северное разумное небо» и «золотыми звёздами в снег» катятся собачьи глаза.

От невыразимой словами и непостижимой читательским разумом тоски – среди «чужих» и «толстых», постылых – приходится срываться в «шум»: в Луна-парк, ресторан, бордель… И служить, служить там неведомому, – заскорузлому и зачерствелому, – забытому всеми богу. И каяться. И страдать: «Христос указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно… Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души и силы, как животное», – пишет другу. Пространно намекая на бесполезность и символизма, и акмеизма, да и футуризма попутно. Ржавой шестернёй крутящихся в «старой гнусавой шарманке» прошлого – музыкальном ящике непотребства рабских сущностей: «…девушка пела в церковном хоре…» – мол, надо ли – светлое, блоковское. Кому, зачем?

Безродному, безропотному, куда податься:

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да и, пожалуй, сам я здесь не нужен.

Строку словно подтверждает односельчанин «ве́рбочного херувима» – Сергей Соколов:

«Было немного странно смотреть на этого до глубины души русского человека, шагающего в модном заграничном костюме по пыльной деревенской дороге».

«Не я весёлый, а горе моё весело»

«Драма Есенина, – резюмирует после гибели поэта Горький. Не совсем, скажем мягко, разобравшись в сути проблемы. До того ли ему, сталинскому рукопожатному «решале», тогда было: – Это драма глиняного горшка, столкнувшегося с чугунным. Драма человека деревни, который насмерть разбился о город. – И затем, улавливая и вознося поверхностное, наносное, внешнее: – Друзья поили его вином, женщины пили его кровь. Он очень рано почувствовал, что город должен погубить его…»

Всегда говорил: от собственных сочинений ему самому ничего не достаётся. Стихи улетели, фьють, – загадочно вещал удивлённой публике. Внезапно уходя в себя, зависнув на мгновение в прострации. (Особенно разбросан, несобран последние месяцы жизни.) Публика, в свою очередь, недоверчиво-неистово продолжала настаивать типа вы – владелец грандиозного дара. И, должно быть, наисчастливейший человек, душою приближенный к господу.

Скорбно ухмыляясь, терпеливо объяснял оппоненту, дескать, наизворот, я неизмеримо пуст и одинок – ведь виршей уже нет. Они по праву принадлежат другим людям. Чуть помедлив, уныло добавлял: ну, может лишь в начале, когда энергия рифм только зарождается, я ощущаю прилив счастья…

Согласимся – показной, конъюнктурный Есенин, бьющий на эффект безудержной фикцией-небылицей. Одновременно понукаемый всемогущим Горьким за «парчовую» сусальность и фанаберийные повадки провинциального парикмахера, – затмевал скрытую от любопытных глаз жертвенную тайнопись тончайших сердечных струн. Рассыпающихся, источающих незримый эфир последнего эротического вздоха. Экстаз: «Отрок-ветер по самые плечи заголил на берёзке подол».

Грустный до боли, отравленный «святой» неизлечимой болезнью. Безысходностью. Задыхающийся без любви. От любви…

«Тяжёлая, безнадёжная грусть! Я не знаю, что делать с тобой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или – жить, или – не жить? И я в отчаянии ломаю руки, – что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле», – страстно пишет платонической пассии Марии Бальзамовой в 1912-м.

Буквально через пару-тройку месяцев – совершенно обратное. В послании Г. Панфилову: «…письмами её (упомянутой выше М. Бальзамовой, – авт.) я славно истопил бы печку, но чёрт меня намекнул бросить их в клозет. И что же… Бумага, весом около пуда, всё засорила, и, конечно, пришлось звать водопроводчика… Славно! Конец неначинающегося романа!»

Через месячишко снова на попятную: «Прости меня, если тебе обидно слышать мои упрёки, – ведь это я любя…» (Е. – Бальзаминовой. 1913)

Спустя полгода, ей же: «…эта вся наша переписка – игра, в которой лежат догадки, – да стоит ли она свеч?»…

Подобные экзорцистические выверты можно продолжать до бесконечности. С упоминанием разных дружков и знакомых. Бывших жён, приятельских подруг и легкодоступных фей, фрей (извозчичий диалект от «фрау») «на час»: «Что ты смотришь так синими брызгами? Иль в морду хошь?» – Через секунду: «…Дорогая, я плачу. Прости… прости…».

Быстро попав в обойму великих (будто предвидя, что отпущено лет десять) – Л. Андреев, Ауслендер, Белый, Брюсов, Блок, Тэффи и др. – Есенин, в фельдиперсовом «спинжаке» или пальто-пальмерстоне, сразу сильно встревожил вдумчивых, любящих и озабоченных его судьбой коллег-литераторов, «неразливных» друзей (Каннегисер , «птица»-Ивнев, Мережковский, Сологуб, принципиально непьющий «Олонецкий гусляр» Клюев, оттянувший Есенина у первого его наставника – «патриотического пейзаниста» Городецкого) – невероятной вселенской приемлемостью. Пушкинской всеоглядностью и всеядностью. Ненасытностью. Хара́ктерной свидригайловщинкой, отметил бы я. Обретающийся всуе без повода, причин и разбору.

Без некоего резону, вдали от толп. Сверху, жадно всматриваясь в происходящее. Подобно нарицательному римскому Калигуле. Только власть его распространялась не на людишек и неуёмный жар дьявольской похоти. А над сутью созерцательного эгрегора, «ментального конденсата»:

«Я пришёл на эту землю, чтоб скорее её покинуть…», «Жить – значит сгореть», «…только короткая жизнь может быть яркой!», «…сдохну под забором, на котором расклеивают стихи Маяковского» и т.д.

Ввергая тем самым уважаемых отечественных интеллектуалов в гиперинверсию недоразумения: «Русская удаль есть часто великое русское бессилие», – строго отзывается блестящая «дама в лорнетке» З. Гиппиус о проделках «Сергуньки». Получившего признание буквально «в какие-нибудь несколько недель».

От клюевщины до распутинщины

…Казалось бы, в 15-х годах начала века питерскую, петроградскую литературную тусовку – с клюево-городецким a-la russe; «жёлтыми» футуристами, «коммунистическим эгоцентристом» Маяковским; рестораном «Вена» с Куприным во главе стола; «Бродячей Собакой» со «свиной собачьей» книгой и осоловевшим от недосыпа Прониным на входе; поздне́й «Привалом» – трудно было чем-то удивить.

Но представьте.

В годину пулемётной трескотни, гудящих аэропланов, голодного пайка – приезжает девятнадцатилетний, бархатной шерсти «пастушок». С нездешней наружностью, фуляровым платочком и золотыми «флюидами»-кудрями. Спокойно и сдержанно слушает выкрики модернистов, выделяя лучшее. Без кандебоберов, не кобенясь и не увлекаясь мудрёными футуристическими зигзагами. И… сходу очаровывает «не солёную», по его мнению, публику, прежде всего своей непосредственностью, – пишет пресса: – идущей прямо от земли. Дышащей полем, хлебом и даже прозаическими предметами крестьянского обихода. Привнеся в литературу словно бы свежее дыхание неведомого доселе Праздника – именины сердца – взрывного, нового авангардного народничества.

Между делом, по́ходя, с частушками-прибаутками да под гармошку-ливенку (пел-горланил более четырёхсот припевок), тут же безнадёжно влюбляясь в революционерку Рейснер. На тот момент «занятую» поэтом-декадентом богатырской наружности, – без вариантов. (Впрочем, по «Лорелее» – Ларисе Рейснер – воздыхало по меньшей мере полсотни «дуралеев» – адвокатов, педагогов, стариков и моряков.)

«Был я в Москве. Молва о тебе идёт всюду, все тебе рады. Ходят и сказки. …Только ты головы себе не кружи этой чепухой, а работай потихоньку, поспокойней…» (С. Городецкий – Е. 1915)

Ан нет…

Завязалась непрекращающаяся стилизованная, народно-поддёвочная «сказительная» гастроль-скороговорка.

С обязательным чмырём-первачом на посошок. Брошенным на поднос серебряным четвертаком – хозяйской подачкой «на дорожку». И чуть ли не цирковыми кордебалетами фальшивых косовороток и шароваров.

Пошла вереница графских «сред» и «четвергов», лорнированных истерическими выкриками сквозь сигарный дым: «Фи! Ничего смешного!»; с беснованием и апельсиновыми корками, летящими на сцену. Равно как с признательно-слёзными нетрезвыми блоковскими объятиями: «Стыдитесь, ведь перед вами прекрасный, настоящий поэт, быть может, будущий Пушкин!!!»

С противоположного края: «…вместо элегантного серого костюма, на Есенине была несколько театральная, балетная крестьянская косоворотка, с частым пастушьим гребнем на кушаке, бархатные шаровары при тонких шевровых сапожках. Сходство Есенина с кустарной игрушкой произвело на присутствовавших неуместно-маскарадное впечатление. И после чтения стихов, аплодисментов не последовало», – читаем в дневниках Ю. Анненкова.

Милый, милый, смешной, дуралей

Ну, куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

«…Смазливый такой, голубоглазый, смиренный… Что-то уж больно подозрителен этот лёгкий успех», – холодно недоумевал Фёдор Сологуб.

Любезно-равнодушный Кузмин, ледяная Ахматова, светский Гумилёв тоже не жаловали. Мережковские и вовсе, нелестными сравнениями, толкали Есенина в сумрачную бездну «достоевщины».

В свой черёд, играя и подстраиваясь, клоунничая и изображая то, что требовалось зрителю, он прекрасно понимал: «с ними нужно не сближаться, а обтёсывать, как какую-нибудь плоскую доску. И выводить на ней узоры, какие тебе хочется. Таков и Блок, – вседержитель Саваоф, грозящий пальцем. Таков Городецкий и все и весь их легион». – Вот! – восклицаю я. Отсчёт, где возникла проблема. Перелом. Мeо voto.

Вот когда он, сверкая из-под «серебряных» локонов отнюдь не простецким покорным взглядом, начинает «загибать салазки» всем и всяким: учителям и пророкам, нытикам и «полубарам»:

Облаки лают.

Ревёт златозубая высь…

Пою и взываю:

Господи, отелись!

Окультист Штейнер. Обвиняемый в хлыстовстве Распутин. Генерал Путятин. Империалистическая ли война. Санитарная ли служба подломили «Серёженьку» на корню. Отвергнув, отвернув от него половину либерального сообщества. Как ни старался, он не мог скрыть армейского цикла стихов, посвящённого не абы кому – императрице! Ограниченным тиражом выпущенных в 1916 году. Занырнув-таки в запутанную круговерть достоевщины. Вменяемую и навеваемую ранее Мережковским с «гиппиусихой».

Человеку, спящему со сжатыми кулаками в мечтах о пролетарской революции. Другому, ему же – культивирующему дружбу с Царским Селом. Третьему, ему же – перебегающему через дорогу от «предрассветных российских» либеральных споров к Распутину и Путятину. Четвёртому, ему же – повествующему об ужасах деревни, одномоментно перемигиваясь с хитрованом-Клюевым: надуем, брат, городских фраерков. Осталось только, куда деваться, по просьбе благодетеля Путятина, накатать-настрочить оду на именины… царю. Тезоименитство.

Чего не сделал – и очутился в дисбате.

«Другую явил я отвагу – был первый в стране дезертир…» – так прервалась его недолгая армейская служба. В дальнейшем оказалось, чего греха таить: и дисбат, и губа, и фронт, и бегство оттуда – явились очевидной его художественнической фантазией. Сопряжённой, как всегда, с выдумкой-полуправдой. С уже отравленным, раздвоенным напрочь, феноменологически, миросозерцанием. Так же как эта пылкая горячечная фраза: «Блок и я – первые пошли с большевиками!».

Да никуда он не пошёл.

А окунулся в дурной, точнее, мерзопакостный малообразованный сброд левых эсеров, большевиков, бомбистов-экстремистов и проституток. Готовых, рыдая в голос, ради ближнего пожертвовать последнюю рубаху. Без промедления отдать братке последний кусман хлеба. А если прикажет революция – заодно и пристрелить как шелудивого пса. Без угрызений и лишних размышлений.

Потому что Ленин, отняв у Керенского власть, выполнил непреложную волю многострадального русского народа… – вот и обоснование чудовищных крайностей и распрей! Простое. И по-мужицки внятное.

Гений. Самолюбивый и завистливый. Тщеславный и амбициозный, гонористый. (Схожий тем, кстати, с Толстой. Третьей супружницей.) Мечущийся меж Иисусом-«боженькой» и могутной партией большевиков. Перед революцией успевший жениться. После – развестись и бросить двух детей. Имевший к тому времени четыре книги. Влачивший нищенское существование, – что норма для военного коммунизма. Пытается начать, в сотый раз, новую жизнь. В оправдание употребляя язвительное: «Я стал гнилее».

Не виляй умом, как собака хвостом…

Москва. Гурьба ненасытных до халявной закуси собутыльников-друзей. Великодушный Мариенгоф. Орден имажинистов. Кутежи. Заря НЭПа. Книжная лавка на Кузнецком мосту, затем на Лубянской пл. Худо-бедно почин, зачаток бизнес-проектов: издательство, кабак в управлении. (Всё потом прогрело.) Матерные скандалы в кафе поэтов «Домино» и «Стойло Пегаса», резиденции имажинистов. Показные нарочитые хмельные драки с футуристами. Стычки с Пастернаком. Над всем этим театром абсурда – в дыму, бреду, безумии – плывёт классическая сентенция, извиняющая стремительно приближающийся конец: «Бросьте, сойдёт. Гениальному Серёже ничто не повредит!»

Москва кипит слухами и думками о безрассудных бессовестных выходках Есенина. О подпольной «Зойкиной квартире» – «жутком логове» преступного мира, где Есенин частый гость.

Вскоре (невообразимо!) созданы лучшие его вещи: «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Я последний поэт из деревни…», «Пугачёв». Своею неизбывностью давшие ответ на многие неотвеченные вопросы начала XX века. Спустя 10-15 лет в общем-то предсказуемо реализованные безотказным коллективным Стахановым и оваловским майором Прониным: безотказным советским чекистом. В преддверии надвигающегося глобалистического катаклизма – Второй мировой.

Но и тогда, в 30 – 40-х, дух, ореол скорбных есенинских мерцаний витал над семьёй, родственниками, детьми. Разлука (навечно) первой его гражданской жены с первым ребёнком – сыном Юрием. Репрессированным и расстрелянным в 37-м. Таинственное и до сих пор не раскрытое убийство официально повенчанной Зинаиды Райх, в 39-м. И далее, далее…

Вихрем, несущимся с берегов древней Эллады, в его судьбу войдёт Айседора. «Одна из его ошибок». Беспутная и печальная, осмеянная и загрязнённая «кутилами всех частей света». Танцующая под Интернационал. Случится мучительный расход, словно тягучие невские мосты, с «утомительными» новокрестьянскими клюевцами.

Нещадно рубя эвристическим топором, разделается с «кабинетной затеей» – имажинизмом. В который не очень-то и верил. Турне по Америке, Европе. Прозванное Ходасевичем «хулиганским». Развод. Надуманный критикой есенинский антисемитизм. Искусственная позолота Запада. Обвинения в плагиате. Пьяные оргиастические вопли, невоздержанные, бешеные: «Если б не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Ещё девушки, конечно».

Очередное покорение столицы, опять удачное. Возвращение к Бениславской – секретарю, любовнице, «матери»… перед обручением с Софьей Толстой (похожей «на музей»).

Он вообще не отмечал, не фиксировал, когда прекращается один роман и начинается следующий, третий, пятый. Адюльтеры и неимоверные вычурные капризы наслаивались, нагромождались друг на друга. Являясь звеньями цепи иного рода: заполнением пустот меж стихотворениями: «Не могу же я целый день писать стихи!».

Подобно площадны́м, в угаре и гаме, антисоветизму и юдофобству – до звериного убожества. Кончавшихся глубоким похмельным беспамятством. Кончавшихся бегством куда угодно, лишь бы избавиться, вырваться, удрать. В деревню. На восток. На юг – где Есенин встретит «августовскую прохладу» зенита творческой славы: «…бежали робкие грузины», – опасно шутя, дерзит он тифлисцам. Следуя кавказской, лермонтовской, естественно, традиции.

Мания величия. Мания преследования. Белая горячка. Эпилепсия. День-ночь – без разницы, без берегов. И далее, далее, далее…

Не имея постоянного пристанища, теряет вещи чемоданами. Не имея достаточно денег (гонорары посыплются посмертно), с упавшими веками и пеной на губах, – как он успевал ещё и сочинять, непостижимо! Мало того – рукописи требуется редактировать, складировать, систематизировать (а не держать в плетёной кошнице вместо фруктов). Аккуратно отправлять в издательство.

…После нескольких злополучных и неудавшихся попыток разделаться с «проживанием в стране громил и шарлатанов» – оставалось совсем немного времени.

Невероятный же трагиконец, сумбурный, непознанный, выведем за скобки.

Пусть маячат за кадром птицей пролетающих будней его пальмерстон с цилиндром «не для женщин». Ведь «молодому старику», дамскому угоднику цилиндр – прикрытие. Будто благодарному читателю – есенинское причастие никому не разгаданной Вселенной – божественному символу поэзии и несломленного человеческого духа, «спокойной ярости». Несмотря на катастрофическое решение избавления: «Если есть у тебя что-то за душой – ты можешь, имеешь право хитрить и бороться. А так, ради существования, борется и хитрит только мразь». – Два мира, две ипостаси, два выбора: Есенин-лирик, Есенин-человек.

Помните фразу Анатоля Франса о Верлене:

«Нельзя подходить к этому поэту с той же меркой, с какой подходят к людям благоразумным… Он обладал правами, которых у нас нет. Он стоял несравненно выше нас… И вместе с тем несравненно ниже нас… Это было бессознательное существо. Но это был такой поэт, который встречается раз в столетие».

Сходно Есенину, желавшему «огромных скандалов»; в кармане – с рублём, с несметными богатствами – задором «разлуки и свободы» – в помыслах.

«Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом её падения и её стремления возродиться. В этом «пушкинская» незаменимость Есенина, превращающая и его грешную жизнь и несовершенные стихи в источник света и добра. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он наследнике Пушкина наших дней».

В. Иванов

Хотя, добавлю в заключение, и Горький отчасти прав, чего кривить: «Хвостом вилять. Смехота глядеть!» – На то он и Горький…

Я люблю над покосной стоянкою

Слушать вечером гул комаров.

А как гаркнут ребята тальянкою,

Выйдут девки плясать у костров.

Загорятся, как чёрна смородина,

Угли-очи в подковах бровей,

Ой ты, Русь моя, милая родина,

Сладкий отдых в шелку купырей.

*

«Не угощайте никогда коньяком – на него у меня положено проклятье. Я его никогда в жизни не брал в губы».

*

«…я потерял дар».

*

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть?..

Есенин.

Текст подготовлен для журнала Камертон

ОТПРАВИТЬ:

Читать @chaskor

  • Предсмертная молитва иеросхим. Парфения Киевского
  • Молитва иная
  • Святой великомученице Варваре
  • Псалом 38

Предсмертная молитва иеросхим. Парфения Киевского1

Когда я, удрученный болезнью, восчувствую, приближение кончины земного бытия моего: Господи, помилуй меня.
Когда бедное сердце мое при последних ударах своих будет изнывать и томиться смертными муками: Господи, помилуй меня.
Когда очи мои в последний раз орошатся слезами при мысли, что в течение моей жизни оскорблял я Тебя, Боже, грехами моими: Господи, помилуй меня.
Когда частое биение сердца станет ускорять исход души моей: Господи, помилуй меня.
Когда смертная бледность лица моего и холодеющее тело мое поразит страхом близких моих: Господи, помилуй меня.
Когда зрение мое помрачится и пресечется голос, окаменеет язык мой: Господи, помилуй меня.
Когда страшные призраки и видения станут доводить меня до отчаяния в Твоем милосердии: Господи, помилуй меня.
Когда душа моя, пораженная воспоминаниями моих преступлений и страхом суда Твоего изнеможет в борьбе с врагами моего спасения, силящимися увлечь меня в область мрака мучений: Господи, помилуй меня.
Когда смертный пот оросит меня, и душа с болезненными страданиями будет отдаляться от тела: Господи, помилуй меня.
Когда смертный мрак закроет от мутного взора моего все предметы мира сего: Господи, помилуй меня.
Когда в теле моем прекратится все ощущение, оцепенеют жилы и окаменеют мышцы мои: Господи, помилуй меня.
Когда до слуха моего не будут уже доходить людские речи и звуки земные: Господи, помилуй меня.
Когда душа предстанет лицу Твоему, Боже, в ожидании Твоего назначения: Господи, помилуй меня.
Когда стану внимать праведному приговору суда Твоего, определяющего вечную участь мою: Господи, помилуй меня.
Когда тело, оставленное душею, сделается добычей червей и тления и, наконец, весь состав мой превратится в горсть праха: Господи, помилуй меня.
Когда трубный глас возбудит всех при втором Твоем пришествии и раскроется книга деяний моих: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного раба Твоего (имя). В руце Твои, Господи, предаю дух мой. Аминь.

* * *

Молитва иная

О́тче Небе́сный, искупи́телю Иису́се Христе́, Бо́же Душе́ Святы́й, и́стинный, еди́ный и высоча́йший Уте́шитель! Когда́ испо́лнится вре́мя мое́, кото́рое Ты́ положи́л мне́, когда́ дости́гнут преде́ла своего́ дни́ мои́, кото́рыя Ты́ начерта́л в кни́ге Твое́й, то́ да́руй мне́ блаже́нное и ми́рное отше́ствие из сея́ жи́зни, изгони́ из меня́ любо́вь к ми́ру и жела́ние жи́ти до́лее; да́руй мне́ се́рдце, с ра́достию гото́вое к отшествию отсю́да. Возбрани́ вся́кому у́жасу и стра́ху; соблюди́ меня́ от искуше́ния вра́жескаго. Вооружи́ ду́шу мою́ ору́жиями пра́вды Твое́й, щито́м ве́ры и шле́мом спасе́ния; потому́ что́ Ты́, Го́споди Иису́се Христе́, е́сть моя́ прему́дрость, моя́ пра́вда, мое́ освяще́ние и искупле́ние, моя́ жи́знь, мое́ утеше́ние, ми́р мо́й и ра́дость моя́. Возложи́ на меня́ бра́чную оде́жду пра́вды Твое́й, да яви́тся душа́ моя́ пред Тобо́ю чи́ста, без пятна и поро́ка, и да́й мне́ услы́шати ра́достное сло́во Твое́: прииди́, благослове́нный от Го́спода, наследуй Ца́рство Отца́ твоего́, угото́ванное тебе́ от нача́ла, и вни́ди в ра́дость Го́спода твоего́. Ами́нь.

* * *

Святой великомученице Варваре

Прему́драя и всекра́сная свята́я великому́ченице Христо́ва Варва́ре! Блаже́нна еси́, я́ко преми́рная му́дрости Бо́жия пло́ть и кро́вь не яви́ тебе́, но Са́м Бо́г Оте́ц Небе́сный, И́же тебе́, ве́ры ра́ди от неве́рнаго отца́ оста́вленную, изгна́нную и умерщвле́нную, в дще́рь Себе́ возлю́бленную прия́т: за тле́нное земна́го име́ния насле́дие – пло́ти нетле́ние дарова́; труды́ му́ченическими упокое́нием Небе́снаго измени́ Ца́рствия; вре́менное твое́ житие́, сме́ртию Его́ ра́ди пресече́нное, сицево́ю воспросла́ви по́честию, я́ко ду́шу с ли́ки небе́сных вчини́ духо́в, те́ло же, на земли́ в хра́ме и́х а́нгельском положе́нное, а́нгелом запове́да сохрани́ти це́ло, че́стно и многочуде́сно. Блаже́нна еси́, Христу́ Сы́ну Бо́жию, Жениху́ Небе́сному уневе́щенная де́во, Его́ же добро́ты твоея́ рачи́теля име́ти жела́ющи, всю́ себе́ страда́нием, ра́нами, удо́в ре́занием и са́мыя главы́ усече́нием, а́ки у́тварьми дража́йшими потща́лася еси́ украси́ти: да та́ко, я́ко жена́ ве́рна главе́ свое́й му́жу, Христу́ ду́хом и те́лом соедини́шися неразлу́чно, глаго́лющи: обрето́х. Его́ же возлюби́ душа́ моя́, удержа́х Его́, и не оста́вих Его́. Блаже́нна еси́, я́ко Святы́й Ду́х на тебе́ почи́л е́сть, и́мже духо́вными духо́вная разсужда́ти науче́на, вся́ ду́хи лука́вствия во и́долех я́ко па́губная отри́нула еси́, и еди́наго Бо́га Ду́ха позна́вши, я́ко и́стинная покло́нница, ду́хом и и́стиною кла́нятися изво́лила еси́, пропове́днически глаго́лющи: Тро́ицу чту́, еди́но Божество́. Сию́ Святу́ю Тро́ицу, Ю́же в животе́ и сме́рти испове́данием и страда́нием свои́м просла́вила еси́, умоли́ о мне́, предста́тельнице моя́, я́ко да и а́з всегда́ тро́йственною, ве́ры, любве́ и наде́жды, ту́южде Святу́ю Тро́ицу почита́ю доброде́телию. И́мам свети́льник ве́ры, но пра́зден благи́х де́л еле́а: ты́, му́драя де́во, страда́льческую пло́ть твою́, кро́ве испо́лнену и ра́нами проливающуюся, а́ки свети́льник иму́щая, да́ждь от еле́а твоего́, да те́м душе́вную мою́ свещу́ украси́вши, сподо́блюся и а́з, недосто́йный ра́б тво́й (и́мя) по тебе́ вни́ти в черто́г небе́сный. Пресе́льник а́з е́смь на земли́ и пришле́ц, я́коже вси́ отцы́ мои́: бла́г ве́чных насле́днице и блаже́нная обе́да в Ца́рствии Небе́сном прича́стнице, я́ко в стра́нствии жития́, трапе́зы боже́ственныя угоще́ния, си́це и во исхо́де от ми́ра, жела́емаго сподо́би мя́ напу́тствования: и егда́ в коне́ц сно́м сме́рти начну́ усыпа́ти, косни́ся тогда́ изнемога́ющия пло́ти моея́, я́ко иногда́ а́нгел Илии́, глаго́лющи: воста́ни, я́ждь и пи́й, я́ко да благода́тию боже́ственных Те́ла и Кро́ве Та́йн укрепле́н, прейду́ в кре́пости я́ди тоя́ дале́кий пу́ть сме́рти, да́же до го́ры небе́сныя: и та́мо, Его́же ты́ чрез три́ о́кна ба́нныя пре́жде ве́рою Бо́га Тро́ицу Узре́ла еси́, Сего́ ку́пно с тобо́ю лице́м к лицу́ да удосто́юся ви́дети, и сла́вити Его́ в несконча́емыя ве́ки. Ами́нь.

* * *

Псалом 38

Аудио:

Ре́х: сохраню́ пути́ моя́, е́же не согреша́ти ми́ язы́ком мои́м: положи́х усто́м мои́м храни́ло, внегда́ воста́ти гре́шному предо мно́ю. Онеме́х и смири́хся, и умолча́х от бла́г, и боле́знь моя́ обнови́ся. Согре́яся се́рдце мое́ во мне́, и в поуче́нии мое́м разгори́тся о́гнь: глаго́лах язы́ком мои́м: скажи́ ми, Го́споди, кончи́ну мою́ и число́ дни́й мои́х, ко́е е́сть, да разуме́ю, что́ лиша́юся а́з. Се́, пя́ди положи́л еси́ дни́ моя́, и соста́в мо́й я́ко ничто́же пред Тобо́ю: оба́че вся́ческая суета́ вся́к челове́к живы́й. У́бо о́бразом хо́дит челове́к, оба́че всу́е мяте́тся: сокро́вищствует, и не ве́сть, кому́ собере́т я́. И ны́не кто́ терпе́ние мое́? не Госпо́дь ли? и соста́в мо́й от Тебе́ е́сть. От все́х беззако́ний мои́х изба́ви мя́: поноше́ние безу́мному да́л мя́ еси́. Онеме́х и не отверзо́х у́ст мои́х, я́ко Ты́ сотвори́л еси́. Отста́ви от мене́ ра́ны Твоя́: от кре́пости бо руки́ Твоея́ а́з изчезо́х. Во обличе́ниих о беззако́нии наказа́л еси́ челове́ка, и иста́ял еси́ я́ко паучи́ну ду́шу его́: оба́че всу́е вся́к челове́к. Услы́ши моли́тву мою́, Го́споди, и моле́ние мое́ внуши́, сле́з мои́х не премолчи́: я́ко пресе́лник а́з е́смь у Тебе́ и пришле́ц, я́коже вси́ отцы́ мои́. Осла́би ми́, да почи́ю, пре́жде да́же не отиду́, и ктому́ не бу́ду.

Перевод:2 Я сказал: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною. Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась. Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь; я стал говорить языком моим: скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета – всякий человек живущий. Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то. И ныне чего ожидать мне, Господи? надежда моя – на Тебя. От всех беззаконий моих избавь меня, не предавай меня на поругание безумному. Я стал нем, не открываю уст моих; потому что Ты соделал это. Отклони от меня удары Твои; я исчезаю от поражающей руки Твоей. Если Ты обличениями будешь наказывать человека за преступления, то рассыплется, как от моли, краса его. Так, суетен всякий человек! Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду и не будет меня.

1 Преподобный Парфений Киевский (Краснопевцев). Молитвы и наставления.

2 Синодальный перевод.

См. СМЕРТЬ

Можно ли просить Господа о смерти?

Вопрос читателя:

Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, можно ли просить Господа о смерти? Моя семья состоит из 4 человек. Старшая сестра психически больна. Мама постоянно на нервах, денег не хватает, иногда даже на хлеб. У мамы с каждым днём ухудшаеться память и она говорит, что скоро совсем дурочкой станет. Мама не может найти работу, сестре нужны деньги на лечение, ещё и боевые действия. Скажите, можно ли попросить Господа о смерти, чтобы мы погибли всей семьёй?

Ольга

Отвечает протоиерей Андрей Ефанов:

Дорогая Ольга, Вы описали очень тяжелую ситуацию! Помоги Вам Бог и Вашей маме справиться с этим тяжелейшим испытанием!

Вы знаете, как бы трудно ни было, никогда не нужно отчаиваться совсем и стремиться к смерти. Вам, конечно, ужасно тяжело сейчас. Вы не очень подробно описали обстоятельства Вашей жизни — сколько Вам лет, например, о каких боевых действиях речь — о том ли, что сестра агрессивна и нападает дома, или о войне… Поэтому я постараюсь ответить и как-то Вас поддержать. И буду надеяться, что мой ответ хотя бы немного поможет Вам вернуть волю к жизни.

Отвечая на Ваш главный вопрос, скажу, что о смерти просить точно не стоит. Господь Сам знает, сколько отмерено жить каждому человеку. Пока Вы живете — живите. Надо жить. Это закон такой, это правило. Смерть до времени — это очень плохая штука, потому что человек умрет — и в один миг осознает, что он столько всего мог поменять в своей жизни, хотя бы и в мелочах, а теперь уже не может ничего изменить, ни одной крохотки ни в мире, ни в себе самом. И вот Вы постарайтесь, пожалуйста, подумать о том, что сейчас есть в Ваших силах, пусть даже самых малых, чтобы сделать Вашу жизнь чуточку лучше. Просить о смерти и смерти искать — это значит сдаться, а ведь Вы сейчас не можете сказать, сколько всего Вас может ждать в будущем и какие прекрасные дары для Вас Бог приготовил. Очень неправильно было бы хотеть закончить жизнь в самом начале, очень неправильно.

Давайте подумаем, что возможно для Вас сейчас. Первое и самое главное — это обращаться к Богу, но не с просьбой о смерти, а с просьбами о помощи маме и о помощи Вам самой, чтобы это ощущение безнадежности ушло, чтобы что-то в жизни получилось изменить, чтобы хотя бы на немного Вам самой стало радостнее и легче. Даже маленький шаг — это в Вашей ситуации большое дело.

В такой ситуации нельзя замыкаться внутри семьи. Если есть возможность, нужно постараться привлечь какую-то помощь. Может быть, есть бабушки, чтобы маме немного полегче стало с сестрой? Сейчас ситуация в маминых руках, она взрослая и решает. Но когда Вы вырастете и станете работать, помните, что в трудных ситуациях, в ситуации болезни, особенно неизлечимой, очень важно искать какие-то выходы и не оставаться с бедой наедине.

Очень может помочь интернет, где Вы сможете прочитать истории о семьях в похожей ситуации. Читайте про Россию, но посмотрите и на зарубежный опыт. Не все переведено на русский язык, вот Вам и повод подтянуть английский. Может быть, Вы найдете такую же девушку их другой страны, у которой больны брат или сестра, и сможете поддерживать друг друга и обмениваться опытом? Попробуйте, это очень может Вам помочь. Только, пожалуйста, не опускайте руки! У Вас все еще впереди! А подрастете — посмотрите, какая медицинская помощь может быть положена Вашей сестре, и сиделку на день-два в неделю сможете ей оплачивать потом, вот и будет маме помощь и Вы о сестре как-никак позаботитесь. А там с врачами ее сможете разговаривать, что и как можно делать…

Если военные действия таковы, что школу Вы все-таки посещаете, нужно постараться использовать школу и возможности интернета для того, чтобы учиться. Учеба поможет Вам впоследствии сдать экзамены, поступить в училище или вуз и получить специальность, которая Вам нравится и которая будет, даст Бог, приносить Вам хороший доход, так что в будущем у Вас не будет вопроса о том, на что купить хлеб и даже хорошее мясо. Вы и маме сможете помогать, и сестре.

Если школа для Вас пока закрыта, попробуйте заниматься самостоятельно — читать книги, слушать онлайн курсы, иными словами, делать что-то, что впоследствии поможет с профессией. Это и внутренне Вас очень организует и укрепит, и на будущее поможет.

Сейчас Вы можете по силам помогать маме с сестрой, но все же помните, что главная Ваша обязанность — это формировать свое будущее и то, на что Вы сможете опереться — свое здоровье и свою профессию. Когда Вы повзрослеете, да даже сейчас, начав работать над этим, Вы посмотрите на ситуацию другими глазами.

Не опускайте руки! И просите Бога и Матерь Божию о помощи немного изменить свою точку зрения, чтобы почувствовать вкус к жизни, а не идти по пути избегания.

Храни Вас Бог!

Архив всех вопросов можно найти . Если вы не нашли интересующего вас вопроса, его всегда можно задать на нашем сайте.

Фото на заставке: Лестница в небо. Fabrice Denis Photography

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *