Глава 2

Кризис 1 года. Свои и все остальные

«Он стесняется»

Обычно это случается внезапно, когда ребенку месяцев 7–8. Иногда позже, ближе к году. Вы в очередной раз приходите с ним в детскую поликлинику. Раньше ваш малыш весьма лояльно относился ко всем этим тетенькам, которые хотят на него посмотреть, его потрогать, что-то ему говорят (ну, конечно, если они не делают больно), благосклонно принимал их знаки внимания, улыбался, тянулся к блестящему фонендоскопу. Теперь все иначе. Внутри у ребенка как будто что-то переключилось. Он их не хочет. Он их боится. Он пытается ввинтиться головой маме за пазуху, прячась от взглядов и рук чужих людей. А если они настаивают и тянутся, да еще и трогают – тут уж жди грандиозного рева.

Или к вам в гости может прийти подруга, которая приходила всегда, которая раньше тетешкала вашего малыша к обоюдному удовольствию, он шел к ней на ручки и радостно лепетал, а тут вдруг – раз! – и словно не узнает. Отворачивается, прячется, а то и орет в голос, как будто не давнюю знакомую увидел, а Бармалея.

Что это с ним? А он просто вырос. И скорее всего, в последние дни или недели начал осваивать свободу передвижения: пополз, стал все чаще проситься с рук – на пол, в свободное плавание.

Если мы вспомним, что поведение ребенка, заложенное в природной программе привязанности, призвано обеспечить его выживание и безопасность, станет понятен смысл перемен. Пока ребенок не может перемещаться сам, очень удобно, что мать может дать его подержать любому человеку, которому сама доверяет. Мало ли зачем – горячий суп в котле помешать, например, или в туалет сходить. Малыш чаще всего не будет возражать, если его держат уверенно и удобно, с ними ласково разговаривают, а мама не отсутствует слишком долго.

Но вот он слез с рук и пополз. Ситуация меняется. Теперь он сам может последовать за матерью или за другим взрослым. Который мало ли куда идет – может, в лес? Может, к краю обрыва? Может, к болоту, где змеи в траве? Если дети начнут ползать за любым и каждым, в том числе за человеком, который и знать не знает, что за ним следует ребенок – ведь это не его ребенок, у него не включена родительская бдительность – все становится очень опасным. С того момента, когда ребенок обретает свободу передвижения, он должен знать, за кем следовать, а за кем нет. Выделять своих взрослых. Тех, кто про него помнит и думает. Очень кстати, именно к этому времени в его мозге созревают те участки, которые отвечают за хранение целостных зрительных образов. И он начинает узнавать маму или папу, отличать их от остальных людей даже на расстоянии в несколько десятков метров.

Типичная сцена, которую каждый может наблюдать прямо у себя во дворе: вечер, малыш в коляске, с ним гуляет мама, няня или бабушка, они встречают папу с работы. Или маму, если она уходила. На улице немало других, чужих людей, ребенок равнодушно и с любопытством скользит по ним взглядом, и вдруг – просиял, задвигался всем телом, зазвучал – это оно! Родное лицо! Вот радость то! Кажется, мог бы – выскочил бы из коляски и побежал навстречу – скорее на ручки, воссоединиться после расставания. А совсем скоро и побежит…

Совсем маленький так не может, он отреагирует на маму, только если она подойдет близко, посмотрит ему в глаза, заговорит – тут он и выдаст «комплекс оживления»: улыбку, активные движения руками и ногами, звуки. Но если мама буквально в пяти шагах, в поле его зрения, но не разговаривает с ним, чем-то занята, он может грустить и хныкать, словно потерял ее, хотя она в поле его зрения.

К этому важному переломному моменту, который называют кризисом 1 года (хотя мы помним, что чаще он бывает немного раньше) у ребенка складывается круг привязанностей. Это все те люди, которые регулярно осуществляли по отношении к нему поведение защиты и заботы. То есть те, кто живет с ним вместе или приходит очень часто и занимается ребенком. Мама, папа, бабушка, дедушка, старшие дети, няня, иногда даже кошка или собака. Все те, с кем у ребенка связано чувство безопасности, кого он будет звать на помощь в случае чего, и кто своим поведением уже много раз показал, что на него можно положиться, с ним не пропадешь: покормит, согреет, утешит, побудет с тобой. Тот, с кем можно не бояться и расти. Это «свои» люди. А все остальные – это все остальные. Чужие. С ними расслабляться нельзя. Следовать за ними не стоит. Позволять им себя трогать и хватать, оставаться с ними – не надо, мало ли, чего от них ждать.

Пятимесячного чужого ребенка обычно можно просто подойти и взять из коляски, даже если он впервые вас видит. Если его при этом не испугать, не схватить больно, он не будет против. Попытка проделать такое с годовалым не пройдет: он будет орать, выкручиваться и вертеть головой в поисках «своих» взрослых.

Это не значит, что после года невозможно стать близким ребенку человеком, заслужить его доверие. Можно, но для этого надо исполнить некий ритуал, «попроситься» в круг и дождаться благосклонного согласия.

Интуитивно мы все знаем, как войти в доверие к малышу. Мягко, без нажима, отзеркалить его выражение лица, коротко улыбнуться. Потом еще раз. Показать издалека игрушку. Помахать рукой – не приближаясь. Обменяться парой слов и улыбок с матерью. Только когда заинтересованный взгляд ребенка остановится на вас – просмотреть ему прямо в глаза, что-то сказать ласковым веселым голосом, подмигнуть. Если улыбнется в ответ – только тогда тянуть руки, сделать приглашающий жест «хочешь ко мне?». И только когда он протянет в ответ ручки, можно его брать – но быть готовым к тому, что он немедленно захочет обратно к матери.

Для того, чтобы ребенок был готов остаться с вами наедине, без своих взрослых, должно пройти еще больше времени, в течение которого вы будете постоянно подтверждать, что надежны и безопасны.

NВ! Желая услужить окружающим, взрослые иногда пытаются сломать эту программу обеспечения безопасности ребенка. Они настойчиво требуют от него коммуникабельности, ругают или высмеивают ребенка за то, что он стесняется, дичится чужих, выталкивая его насильно в центр внимания, вынуждая быть «вежливым» и мило общаться с гостями или соседями, встреченными в лифте. Для маленького ребенка это неестественно и довольно мучительно. Ему бы гораздо больше хотелось, чтобы мама или папа позволили спрятаться лицом на своей груди или за свою ногу, если ребенок уже стоит, успокаивающе положили руку ему на голову и продолжали сами общаться с чужими взрослыми, давая ребенку привыкнуть, повыглядывать, поприсматриваться. Обычно, если новый человек ведет себя правильно, уже через пятнадцать-двадцать минут начнутся улыбки и дело пойдет на лад. Ну, а если незнакомец, вместо того, чтобы исполнить ритуал завоевания доверия, описанный выше, начнет выговаривать ребенку за то, что он «не здоровается», говорить громким резким голосом, настырно заглядывать в лицо – не стоит удивляться, что ребенок вовсе отвернется, а то и заплачет.

Родителю важно понимать: малыш делает то, что велит ему программа, цель которой – обеспечить его безопасность, а не доставить удовольствие не в меру общительной соседке. Представляете, что он чувствует, когда собственная мама настойчиво подталкивает его к тому, чтобы нарушить технику безопасности? Можете себе представить родителя, который сказал бы: «А ну-ка, иди поиграй в мяч вот там, на проезжей части, ведь это очень понравится Анне Петровне!» Дикость какая-то. Но для ребенка принуждение к контакту с чужим взрослым – примерно такая же дикость.

С возрастом напряжение при встрече с незнакомыми людьми будет слабеть, но разделение на своих и чужих останется как одно из базовых на всю жизнь. Чуть позже мы увидим, почему оно очень важно.

Незаменимые есть

Разделение на своих чужих связано с таким важным свойством привязанности, как избирательность. Это отношения, в которых нам важен сам человек, именно этот, уникальный.

Когда мы приходим в парикмахерскую стричься, мы можем поболтать с мастером о чем-то и установить неформальный контакт. Но если он будет стричь плохо, или поведет себя невежливо, то мы с легким сердцем поменяем его на другого, поискусней и подружелюбней. Когда мы приходим на новую работу, нам важно, чтобы коллеги были достаточно профессиональны, надежны и хорошо сотрудничали с нами. Мы можем привыкнуть к ним, но если завтра кого-то из них заменят на более профессионального, добросовестного и менее конфликтного, мы скорее будем рады, чем огорчены. Это отношения неизбирательные, в партнерах нас интересует скорее функционал, их способность и желание что-то делать, их качества, а не их уникальность.

Другое дело – привязанность. Когда мы думаем о своих детях, мы, конечно, рациональной частью своего сознания, понимаем, что есть дети умнее, красивее, здоровее, талантливее наших. Но если представить себе, что нам предложили поменять нашего на образцового, на самого распрекрасного, мы же ни за что не согласимся. Нам нужен наш. Это привязанность. Мы к нему привязаны сердцем, к уникальному человеку, не просто к роли «мой ребенок».

Если в силу обстоятельств ребенок не имел возможности разделить мир на своих и чужих – такое бывает, например, с детьми в домах ребенка, о которых заботится множество постоянно меняющихся людей, это может иметь довольно серьезные последствия для развития его личности, его привязанность может стать неизбирательной, размытой. Кто приласкал, кто угостил – тот и «свой. А значит, никто по настоящему не свой, ни к кому глубокой привязанности нет.

В антиутопии Лоиса Лоури «Дающий» (по ней снят фильм «Посвященный») люди живут, отказавшись вот чувств, в том числе и от избирательности привязанности. Это на первый взгляд идеальный мир, где все друг другу в равной степени дороги, нет ссор и ревности. Родители и учителя никогда не сердятся на детей, они терпеливы и разумны, заботливы и внимательны. Дети не дерутся и не безобразничают. Все всегда готовы друг другу помочь.

Детей там раздают родителям уже годовалыми, учитывая при этом особенности семей и младенцев, и мудро подбирая их друг к другу. А если какой-то ребенок оказался «лишним», от него легко избавляются, и никто, даже люди, растившие его, не возражают – ведь вместо него будет другой, поздоровее и получше.

Чем дальше разворачивается сюжет, чем ужаснее оказывается этот «идеальный» мир заменимых, мир без избирательной привязанности.

Избирательность привязанности обрекает нас на тревогу за близких – ведь их не заменишь, на боль при расставании и утрате – ведь другого такого человека нет. Она же заставляет нас бороться за своих близких, жертвовать и рисковать ради их спасения. И дает невероятное счастье в минуты встреч, в часы, когда мы можем быть вместе – даже ничего особо не делая, просто быть рядом, слышать, видеть, чувствовать друг друга. Она делает нас очень уязвимыми – но и очень сильными. Можно сказать, делает нас людьми.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Мелани Харлоу и Дэвид Романов

«Что, если это произойдет?»

Серия: вне серии

Авторы: Мелани Харлоу и Дэвид Романов

Название на русском: Что, если это произойдет?

Серия: вне серии

Перевод: Лана Флата

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Ника Бит

Оформление:

Аннотация

Я не искал Дерека Вулфа.

Я никого не искал. Я только хотел начать новую жизнь в Америке.

Но когда я оказался в затруднительном положении и мне некуда было идти, он

пришел мне на помощь, предложив место для проживания.

Он умный, успешный и чертовски сексуальный — я едва могу спать, зная, что он

прямо по коридору. И когда, однажды ночью, между нами вспыхивает химия с неистовой,

огненной страстью, трудно отрицать, что это было что-то настоящее.

Но он это делает.

Он говорит, что был пьян. Говорит, что это был одноразовый поступок. Говорит, что

ему не нравятся парни и то, что мы сделали, ничего не значит.

Он лжет. Потому что это происходило снова, и снова, и снова. И с каждым разом все

прекраснее.

Я знаю, что нам было бы хорошо вместе, и я хочу попробовать, но мне надоело

скрываться. Если он недостаточно уверен в себе, чтобы признать правду, я должен быть

достаточно силен, чтобы уйти.

Глава 1

Дерек

Ее звали Кэролин, и она была чертовски прекрасна.

— Большое спасибо за ужин, — сказала она, когда я подъехал к ее дому. — Я как

всегда отлично провела время

Красивая. Милая. Умная. Двадцати девяти лет. В разводе со своей школьной

любовью, детей нет, но очень хотела бы их в будущем. Преподавала в колледже

математику. Любила путешествовать. Добровольно работала в ЮНИСЕФ. Бегала

марафон.

— Я тоже.

Я поставил «Рендж Ровер» на парковку.

— Позволь мне проводить тебя до двери. Подожди здесь.

Мы были на шести свиданиях — одно в кафе, два обеда и три ужина — и я

наслаждался каждым из них. Она была именно той женщиной, которую я себе желал.

Ничего меня в ней не отталкивало.

В чем проблема? Ничего меня в ней не возбуждало тоже.

Она отстегнула ремень безопасности и, прежде чем выйти, ждала, пока я обойду и

открою пассажирскую дверь. Я предложил ей руку, и она взяла ее.

— Спасибо.

Ты недостаточно стараешься.

Поддерживая ее худенькую руку своей, я закрыл дверь машины и проводил ее до

входной двери. Июньский ночной воздух был теплым и мягким, пахло апельсиновыми

цветами. Этим вечером все шептало романтикой.

— Такой джентльмен, — дразнила Кэролин. — Приятно осознавать, что рыцарство

не умерло.

Мне нравилась идея рыцарства, что человек может руководствоваться нормами

поведения, основанными на традициях, чести и благородстве, несмотря на то, что в

глубине души он воин. Что он похоронил свою склонность к насилию и свои темные

побуждения, чтобы сохранить социальные нормы морали или, по крайней мере, внешний

вид. Я осознавал это.

Мы ступили на ее крыльцо, и она повернулась ко мне лицом.

— Ты хотел бы выпить? — ее глаза блеснули в темноте, когда ее тело качнулось к

моему. — И, может быть, перестанешь быть таким джентльменом?

Она опустила руки мне на грудь.

Я обнял ее за талию и прижал к себе, наклоняя свои губы к её, молясь, чтобы хоть

что-то почувствовать. Что угодно.

Но я ничего не почувствовал. Никакого учащенного пульса, никакого прилива тепла,

никакого возбуждения в моей крови… или в моих штанах.

Она робко скользнула языком между моих губ, и я встретил его своим, приоткрывая

шире, чтобы углубить поцелуй.

Ничего.

Разочарованный, я сжал ткань ее блузки в один кулак и схватил горсть ее волос в

другой, надеясь, что некоторая агрессия и сопротивление были тем, что мне нужно, чтобы

завестись. Мне больше нравился секс, когда он был немного противоборствующим.

Немного агрессивным. Игра во власть. И так было длительное время…

— Ой! — вскрикнула Кэролин.

Я тут же отпустил ее и отступил назад.

— Прости. Мне очень жаль. Ты в порядке?

— Да. Я в порядке.

Она пригладила затылок и нервно рассмеялась.

— Не надо извиняться. Я сама сказала, что не надо быть джентльменом. Это просто

застало меня врасплох, — она смягчила свой голос. — Может, попробуем еще раз? На

этот раз полегче?

В чем, бл*дь, смысл?

— Мне очень жаль, Кэролайн. Я сегодня немного не в себе. Может, в другой раз?

— О, хорошо. Конечно.

Девушка выглядела подавленной, ее взгляд опустился вниз. Затем она снова подняла

глаза.

— Может завтра вечером?

— Конечно.

Она улыбнулась, явно с облегчением.

— Классно. Я принесу десерт. Буду рада познакомиться с твоими друзьями.

— Они тоже будут рады познакомиться с тобой.

Она улыбнулась.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Засунув руки в карманы, я увидел, как она вошла и закрыла входную дверь.

Твою мать.

В чем, черт возьми, была моя проблема?

Спустя двадцать минут я зашел в красивый кирпичный дом с тремя спальнями,

который купил несколько лет назад, когда собирался сделать предложение своей

тогдашней девушке. Я думал, что к этому времени мы уже поженимся. Я думал, у нас уже

будет семья. Думал, что уже чувствую себя готовым.

Ничего из этого не произошло.

Я выключил свет и побрел наверх, ощущая себя на все свои тридцать шесть лет.

В ванной я нахмурился от своего отражения в зеркале, проведя рукой по-своему

немного неухоженному подбородку. Господи, посмотри на эту выступающую седину.

Какое-то время это было всего лишь несколько волосков, но теперь я был однозначно

«соль с перцем». И на висках тоже. В этом возрасте нормально седеть? И какого черта

эти морщины между бровями? От того, что хмурюсь? Я быстро расслабил лицо, и они в

основном пропали. Но не полностью.

Черт возьми, я старею.

Но, по крайней мере, я был в хорошей форме. Я снял пиджак и повесил его и

рубашку в шкаф, бросил футболку в корзину для белья, затем встал перед зеркалом на

двери ванной в полный рост, критически оглядывая себя.

Живота пока что нет. Нигде не тронуто жиром. Мой живот все еще был твердым и

плоским, шестерка кубиков сохранялась, грудь и руки были все еще мускулистыми.

Возможно, у меня не было тех скульптурных линий и рельефов, которые были лет десять

назад, но я упорно работал, чтобы поддерживать свое телосложение. Мне нравилось

тренироваться. Это заставляло меня контролировать свое тело, чувствовать себя сильным

и крепким. Я управлял им, и оно повиновалось. Бежать эти километры. Поднимать эти

тяжести. Бить кулаками по мешку.

Легко.

По той же причине, по которой я держал свой дом таким безукоризненным. Моя

семья и друзья бесконечно дразнили меня тем, что называли «одержимостью» мою

аккуратность. Я не понимал — кто бы не захотел вернуться домой туда, где все было

чисто и органично? Это не было зачатком чего-то, это было просто неприятие к хаосу и

бардаку. Никакого беспорядка на полках, никакого грязного белья, разбросанного

повсюду, никакой посуды, оставленной в раковине. И я всегда точно знал, где находится

вещь, потому что после того, как я использовал ее, я, бл*дь, убирал ее на место. Что в

этом такого странного?

Я готовился ко сну и выключил свет, чувствуя себя немного жалким, так как это

Висяки (2008)

Похищен ребенок крупного предпринимателя Макарова. Этот случай похищения девочки отсылает к делу пятилетней давности, когда у супругов Ушко по схожему сценарию похитили маленькую дочь. Похитители запрещают Макарову обращаться в милицию и советуют спешно искать деньги для выкупа. Глухарев поднимает старое дело и идет к журналисту Головину, который освещал в газете похищении дочери Ушко, а также узнает все подробности у следователя Усова, который и вел то дело. Макаров тем временем требует у похитителей доказательств жизни своего ребенка…
Доказательства жизни девочки подброшены в почтовый ящик
В почтовый ящик подкинули фотографии девочки. Отпечатков пальцев на них не обнаружено. Таранов, прослушав запись последнего разговора с похитителем, не находит себе места: что-то кажется ему странным… Вскоре предприниматель получает инструкции по передаче денег. Глухарев, желая прояснить детали по делу Ушко, отправляется в Белоруссию, где в деревне Пеньки встречает полную тезку Марии Станкевич. Выясняется, что пять лет назад певица, собираясь в столицу, предложила Марии показать девочку столичным врачам. Женщина согласилась и, собрав ребенка в дорогу, дала им метрику…

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *