Профессор Павел Воробьев: «Горько осознавать этический развал в сегодняшней медицине»

Профессор Павел Андреевич Воробьев, председатель Московского городского научного общества терапевтов опубликовал в «Независимой газете» статью о недавних скандалах, связанных с врачами и экспертами-медиками.

Горько осознавать моральный и этический развал в сегодняшней медицине. Несколько известных печальных примеров. История первая. Шестилетний мальчик погибает во дворе под колесами несущейся машины. И вдруг оказывается, что он был пьян. Да не просто пьян – у него обнаружена почти смертельная доза алкоголя в анализах. С такой концентрацией не то что с дедушкой за руку ходить и по двору бегать, впору в реанимации лежать. Но судебно-медицинского эксперта эта концентрация не смутила. Важно было отработать заказ (что был заказ – очевидно). Что он и сделал. Уверен, просто капнул спирт в пробирку. Капля, видимо, была большой. Но даже тут не пришло в голову опомниться с таким чудовищным результатом. Можно предположить, что подобные «эксперименты» проводились этим врачом-экспертом и ранее, но сходили с рук, так как не было публичной огласки. Во всяком случае, стали вспоминать похожие истории с его участием.
Я против того, чтобы обвинять лично человека, совершившего то или иное этически неоднозначное деяние. Обычно к правонарушениям подталкивают события, окружающая среда. Именно поэтому правоохранительные органы должны в первую очередь заниматься профилактикой правонарушений, а не наказанием за уже произошедшее. Наказание сродни мести, оно уже помочь не может, а общественное значение его равно нулю. Я считаю правильным отмену в большинстве развитых стран смертной казни: профилактического толку от нее нет.
Патологоанатомов, судмедэкспертов постоянно подталкивают руководители всех рангов «менять статистику». Если больной после операции на желудке получил еще и инфаркт миокарда в больнице, от которого и умер, ему не напишут инфаркт на вскрытии. Ему напишут язву желудка. Потому что сегодня месячник сокращения смертности от сердечно-сосудистых заболеваний. И если успеют его перевести в реанимацию, смерть пойдет за тем отделением, откуда его перевели, – не за реанимацией. Про эти изгибы статистики знают все врачи, и все молчат. А раньше патологоанатом был беспристрастным третейским судьей для врача, источником знаний, наиболее точным диагностом. Каждый случай смерти еще и разбирался на комиссии, уточнялись все расхождения и неясности.
История вторая произошла недавно в Питере, где под суд попала хирург, якобы забывшая в животе больного зажим. Больной оказался известным уголовным авторитетом, находившимся в заключении, и спустя несколько месяцев в другом лечебном учреждении другой врач «обнаружил» у него этот зажим на рентгене. Зажим – не иголка, он большой и прощупывается руками. Не говоря уж про УЗИ. Не было его – и вдруг появился. Врач, который «нашел» зажим, понимал всю абсурдность этого. Не мог отказаться? Нож приставили к горлу? Приказ выполнял? В любом случае он поступился своей совестью, своей честью. Из-за него загублена карьера коллеги, и это только малая часть последствий.
Каждому врачу приходилось оказываться в щепетильном положении. Команда Гематологического научного центра во главе с моим отцом академиком Андреем Воробьевым много лет отстаивала интересы больного, проходящего по «делу ЮКОСа» и страдавшего одновременно опухолью системы крови и ВИЧ-инфекцией. Удалось вызволить его из камеры и поместить в больничные условия.
Мне пришлось принимать участие в судьбе ректора медицинского университета, которого следствие поместило прикованным наручниками в больницу, где все врачи фактически были его учениками. Чтобы еще и унизить. Мы обращались во все инстанции, включая президента страны, сработало. Ректор был отпущен под подписку о невыезде, позже его судили за взятки, но издевательств больше не было.
Свежий вопиющий случай нарушения врачебной этики: больной с сотрясением мозга выписан из крупного НИИ в «обезьянник» на следующий день после получения черепно-мозговой травмы. Ну, выписали, так выписали. Хотя положено некоторое время после такого удара лежать, обычно несколько суток, наблюдаться, соблюдать покой. Иногда бывает, что через сутки возникает гематома в головном мозге на месте вроде бы «незначительной» черепно-мозговой травмы. Через сутки можно отпустить домой с рекомендацией пару-тройку дней отлежаться. Вообще же больничный дают недели на две. Да и последствия этой травмы могут появиться спустя достаточно большое время.
Но не отправлять же больного в полицию, которая, собственно, и нанесла ему эту травму. Может быть, полицейский, избивший парня, был сто раз прав по инструкции. Но врач – не полицейский. Его задача – помочь больному. Так было всегда. Даже у нацистов врачи могли помочь.
В Волоколамске раненые из дивизии Панфилова лежали в больнице, из которой их попытались на телегах вывезти в Москву. Но скорость наступления немцев была высокой, и обоз вскоре лесными дорогами вернулся обратно. Тогда главный врач Николай Плотников повесил на входе в отделение табличку с надписью на русском и на немецком: «Тиф. Карантин». Пришедший в больницу немецкий врач подтвердил карантин, не заходя в палаты. А мог бы и проверить. Все остальные военнопленные этой дивизии были сожжены заживо в сарае, а раненые в больнице остались в живых. Эта история из первых рук, рассказывалась, когда обсуждалась врачебная честь.
Руководитель НИИ, отдавший пациента полицейским, сам специалист по черепно-мозговой травме, гордо заявляет, что ничего страшного не произошло, сотрясение мозга проходит за минуту. Его не смущает, что это противоречит всем канонам нейрохирургии. Дальше, заявляет он публично, можно выпроводить пострадавшего из больницы. Именно циничная форма этого заявления и вызывала бурную реакцию медицинского сообщества.
Еще раз повторю: задача врача – соблюдать исключительно права пациента, заботиться о больном. Тем более в данном случае речь шла не о бандите-убийце, а о молодом человеке, которого избили спросонья в 4 часа утра в помещении, в котором он дежурил. Не говорю уже о грубом нарушении врачебной тайны, что, согласно закону, должно преследоваться вплоть до возбуждения уголовного дела. Ситуация выходит за все рамки приличий. После такого поступка, сделанного, возможно, по малодушию или недомыслию, человек с честью должен, мне кажется, уйти с должности директора с просьбой перевести куда-нибудь «в глушь, в Саратов», отмаливать грехи, работая в реанимации.
Времена, когда люди ценили свою честь, увы, прошли, уверен, ничего не произойдет, скоро про эту историю забудут. Да и дискуссии в социальных сетях показывают, что многие не понимают уровня падения для всего медицинского сословия. Впрочем, у населения останется еще одна зарубка против нынешних эскулапов – не только среди них мало квалифицированных, грамотных, не только много мздоимцев, так они еще и пресмыкаются перед любой властью.
Отсюда
Вы также можете подписаться на мои страницы:
— в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
— в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
— в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
— в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
— в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
— в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Павел Воробьёв

Радио «Время Звучать!»
Этого исполнителя можно услышать на радио «Время Звучать!».

Павел Воробьёв

Дата рождения

5 мая 1987

Место рождения

Куйбышев

Воробьёв Павел Сергеевич — самарский музыкант, родился 5 мая 1987 года в Куйбышеве.

Биография

В 2004 году Павел поступает в самарский филиал МГПУ, где собирает первую группу «CanDS» (рок, альтернатива), затем группу «По4ерк».

«По4ерк» по окончанию университета расформировалась и образовался арт-проект «Куарежма Band» в составе которого: Павел Воробьёв (вокал, гармоника), Иван Шмелёв (перкуссия, акустическая гитара), Алексей Голюхов (акустическая гитара, бас гитара).

Всё это время, Павел пишет сольные композиции в разных стилях, которые впоследствии выпускает на альбоме «mnogolik».

В 2012 выпускает свой второй альбом под названием «Кто мы все?», и в последствии начинает работать с проектом «Comedoz».

Осенью 2014 выпускает третий сольный альбом: «На волне».

Ссылки

  • Официальная страница Павел Воробьёв ВКонтакте
  • Официальный канал Павел Воробьёв на YouTube

Врач народа. Академик РАН Андрей Воробьев

Андрей Иванович Воробьёв (род. 1928) — российский учёный-гематолог, академик РАН и РАМН, профессор, доктор медицинских наук, директор НИИ гематологии и интенсивной терапии, руководитель кафедры гематологии и интенсивной терапии Российской медицинской академии последипломного образования (РМАПО). Первый министр здравоохранения Российской Федерации в 1991-1992 гг. Ниже размещена статья об А.И. Воробьеве, опубликованная в 2003 году в «Ежедневном журнале».

Борис Жуков
Врач народа
Крупнейший российский гематолог Андрей Воробьев так и не принял ни конвейерных технологий в лечении, ни рыночных начал в организации здравоохранения.
Говорят, что однажды Андрея Воробьева попросили подписать заключение о смерти пациента – зачем-то нужно было, чтобы факт, который может установить любой врач, был заверен подписью светила. Речь шла о чистой формальности. Андрей Иванович уже было и ручку занес, но в последний момент заупрямился: «Нет, я так не могу. Раз я подписываю, мне нужно хоть глянуть на него». После недолгих возражений («Да чего глядеть-то, он уже остывает!») профессора проводили к новопреставленному. Воробьев в самом деле только посмотрел на него. И тут же сказал: «Послушайте, здесь что-то не то – мертвые так не лежат. Ну-ка давайте его в реанимацию!» Если эта история и придумана – она хорошо придумана.
Лицо болезни
Минувший век породил больше лекарств и медицинских инструментов, чем вся предыдущая история медицины, начиная от Гиппократа. Платой за это невероятное богатство стала нарастающая специализация медиков. Сегодня человек может иметь диплом врача, работать в лечебном учреждении и при этом вообще не видеть больных, имея дело только с их клетками или тканевыми антигенами. Изменилась сама идеология лечения: причины болезни сменились факторами риска, исцеление – средним временем жизни после назначения лечения, описания течения недуга – статистическими выкладками. Современная практическая медицина любит точное измерение множества показателей, на основании которых врач выбирает наиболее вероятный диагноз. В идеале этот выбор должен быть совершенно рациональным действием, доступным не только любому врачу, но и достаточно совершенной диагностической машине.
Кстати, в гематологии такие машины – автоматические счетчики клеток крови – были созданы. Они исправно выполняли рутинную часть анализа. Но отличить нормальный пролимфоцит (клетку, которой предстоит стать лимфоцитом) от лейкозной клетки оказалось им не под силу.
В одной из своих статей Андрей Воробьев пишет о том, как много лет назад с той же трудностью столкнулся его учитель Иосиф Кассирский, организовав на своей кафедре в Институте усовершенствования врачей двухмесячный цикл занятий по гематологии. Оказалось, что их слушатели – профессиональные врачи с опытом практической работы – никак не могли научиться распознавать на препаратах бласты – клетки, способные к активному делению (к ним относятся и лейкозные клетки). На проклятые бласты приходилось тратить больше времени, чем на все остальные клетки крови, вместе взятые. А потом со зрением стажера что-то такое вдруг происходило – как у человека, разглядывающего «загадочную картинку», на которой ветви дерева, стебли травы и вовсе уж случайные черточки вдруг складываются в притаившегося тигра. И в дальнейшем врач, однажды научившийся узнавать бласты, будет их узнавать всегда и везде.
Статья называлась «Образ болезни» и была посвящена любимой мысли Воробьева: у всякой болезни есть «лицо», целостная картина, и никакой набор диагностических признаков не может заменить умения врача видеть. Какие бы эксперты и специалисты ни были привлечены к диагностике, за больного и его судьбу всегда отвечает лечащий врач. Именно он должен свести воедино данные всех анализов (для чего неплохо бы уметь разбираться в них самому, а не полагаться безоглядно на выводы специалистов) и принять решение. Не «наиболее вероятное», а единственно верное. И никакая статистика, сколь бы полезна она ни была для изучения причин и механизмов болезни, к конкретному лечению конкретного больного отношения не имеет – больной всегда уникален.
Это кредо Воробьева, решительно расходящееся с тенденциями медицины ХХ века, можно было бы счесть чудачеством, натурфилософскими благоглупостями стареющего корифея, если бы не два обстоятельства. Во-первых, Воробьев – и это отмечают все знающие его коллеги, в том числе и те, кто относится к нему критически, – до сих пор сохранил интерес к врачебным и диагностическим новинкам и способность учиться. А во-вторых, его собственные достижения в медицине – как клинические, так и научные – полностью соответствуют этому кредо. Ставя диагноз больному или исследуя механизмы заболевания, он не столько обнаруживал новые факты, сколько составлял из разрозненных и на первый взгляд противоречащих друг другу данных осмысленную и цельную картинку. Так было с лейкозами, которыми Андрей Иванович занимался большую часть своей научной жизни, – и разобрался-таки, почему определенные типы лейкозов возникают только в определенном возрасте, почему одинаковые с виду опухоли по-разному реагируют на лечение и почему нередко опухоль становится тем «злее» и невосприимчивее к терапии, чем дольше ее лечат. Так было и с массивными переливаниями крови: Воробьеву и его сотрудникам удалось понять, почему собственная кровь погибающего от массивной кровопотери человека словно сопротивляется его спасению, то застывая множеством сгустков-тромбов по всему телу, то, наоборот, теряя всякую способность к свертыванию. Конечно, в этих (и многих других) исследованиях использовались самое современное для тех лет оборудование и методики, но идеология исследования, постановка вопросов была словно взята из работ времен Пастера и Вирхова. Недаром в одной из посвященных Воробьеву статей его назвали посланцем из XIX века в XXI.
Впрочем, автор этого определения имел в виду не столько гносеологический подход, сколько личность Андрея Ивановича. И даже его происхождение.
Чистокровный доктор
Возможно, представление Андрея Воробьева о будущей профессии начало складываться еще в детстве: его отец был врачом, а мать – дочерью врача. Правда, контакт с родителями был недолгим: обоих арестовали еще в 1936-м, когда Андрею было восемь лет. Был шок, была неприкаянная жизнь то у бабушки, то у бывшей домработницы. Был интернат в Рязанской области, куда детей репрессированных вывезли летом 1941 года и откуда в начале ноября спешно отправили в Пермскую область.
В 1943 году Андрей вернулся в Москву. Снова жил у родственников, работал маляром, крутился как мог, доучивался в вечерней школе. Ухитрился закончить ее с золотой медалью и в 1947-м поступил в Первый мединститут, где многие еще помнили старшего преподавателя кафедры физиологии Ивана Воробьева. Это и помогло: сына «врага народа» по всем понятиям должны были завалить на собеседовании (которое проходили медалисты вместо экзамена), но друзья отца ухитрились переложить его дело из папки «На собеседование» в папку «Приняты». Сам Воробьев узнал об этом много лет спустя.
По окончании института попал в Волоколамскую районную больницу, где дипломированный врач поневоле должен был быть всем – и терапевтом, и акушером, и патологоанатомом. К тому же у молодого доктора, как и у многих детей репрессированных, боль и унижение переплавились в стремление преодолеть, «доказать», в гипертрофированную требовательность к себе. Видимо, тогда и сложилась эта несокрушимая воробьевская убежденность: врач должен владеть в совершенстве всеми методами современной медицины. А также не отказываться от больного, не отнимать надежду, не брать с пациента денег и т. д. – в полном соответствии с моральным кодексом народолюбивой земской медицины XIX века. Кстати, шефом Воробьева в Волоколамской больнице как раз и оказался старый доктор Николай Плотников, начинавший свою практику земским врачом.
В 1956 году Воробьев поступил в ординатуру кафедры терапии Центрального института усовершенствования врачей. Кафедру возглавлял уже упоминавшийся выше Иосиф Абрамович Кассирский – крупнейший терапевт своего времени. Своими учителями в медицине Воробьев называет многих людей, но Кассирский среди них занимает особое место. Именно он увлек молодого врача (мечтавшего, как и большинство его сверстников-коллег, о кардиологии) морфологией клеток, и прежде всего – клеток крови. Кассирскому тоже понравился молодой вдумчивый врач – после ординатуры он оставляет Андрея на кафедре ассистентом, потом делает его доцентом.
А в 1971 году Воробьева, уже пять лет руководившего клиническим отделом Института биофизики Минздрава (головного учреждения страны в области исследования и лечения лучевой болезни) и успевшего за эти годы стать доктором наук и профессором, приглашают возглавить кафедру, которую ему завещал Кассирский. Она уже называется «кафедра гематологии и интенсивной терапии», и за 16 лет руководства ею Воробьев становится непререкаемым авторитетом в клинике лейкозов и вообще в гематологии. Следствием чего явились и все более частые консультации в «кремлевке» (среди должностей Андрея Ивановича есть и такая – главный терапевт медуправления администрации президента РФ), и координация врачебной работы в Чернобыле, за которую он получил орден Ленина, и, наконец, назначение в 1987 году на должность директора Гематологического научного центра (ГНЦ) РАМН – знаменитого богдановского Института переливания крови. Были и награды, и академические звания, и депутатство, и все, что полагается живому классику.
Красная линия
Приверженность Воробьева идеологии и этике земской медицины – это не только личный кодекс поведения. Это и вполне определенные взгляды на саму организацию врачебного дела – медицина должна быть бесплатной для больного и доступной для всех. За больного должен платить здоровый, за бедного – богатый. А организовать все это должно государство, обеспечивая всем своим гражданам равный доступ к лечению. Частные клиники, страховые полисы и палаты «люкс» могут существовать только как дополнение к государственному здравоохранению, образцом которого Андрей Иванович упрямо считает здравоохранение советское.
Социально-медицинские взгляды неисправимого социалиста Воробьева гармонично дополняются политическими: начиная с перестроечных лет он вновь и вновь пишет статьи по истории, свидетелем и участником которой был он сам, пытаясь вопреки всему отделить Сталина от Ленина. Воробьев участвует практически во всех политических инициативах, в названии которых присутствуют слова «социал-демократический», – чтобы через некоторое время вновь с грустью констатировать, что «в отличие от всех развитых стран» в России нет настоящей социал-демократии. (Зюгановскую КПРФ он не считает ни социал-демократической, ни вообще левой и очень сожалеет, что этой партии отдано на откуп ленинское теоретическое наследство.)
И вот этот-то человек оказался членом самого либерального кабинета за всю историю России – правительства Гайдара. Что у него могло быть общего с «гарвардскими мальчиками», торопившимися поскорее передать в частные руки все, что в принципе может быть отделено от государства?
Пожалуй, только одно: готовность браться за то, от чего отказываются все. Это сегодня все знают, как надо было правильно и безболезненно проводить реформы в России. А осенью 1991 года грамотных специалистов, готовых возглавить разваливающиеся на глазах ведомства, было меньше, чем кабинетов в министерских зданиях. В сколоченном наспех «правительстве реформ» Воробьев проработал все время его существования – с ноября 91-го до декабря 92-го. (Он был единственным министром, никогда не состоявшим в КПСС, – и единственным, кто, заняв кабинет, оставил на месте портрет Ленина.) По свидетельству знакомых, к исходу этих 13 месяцев он выглядел полуинвалидом, сам же он доныне считает, что в качестве министра принес больше пользы стране, чем на любой другой должности в своей жизни. И главной своей заслугой числит то, что за все время его министерства ни одно лечебное учреждение не было приватизировано. Любые слова о том, что такая заповедность на деле означает «приватизацию активов», приватизацию возможностей при сохранении за государством обязанностей, Воробьев просто не воспринимает: «Медицина должна быть государственной. Капиталист обманет. Капиталист всегда обманет».
Оказалось, что и в просвещенном и гуманном воробьевском варианте «народолюбство» немыслимо без патернализма. Да, в ГНЦ сегодня бесплатно лечат людей «с улицы» по направлениям из районных поликлиник (если, конечно, найдется место – хотя за годы директорства Воробьева число коек в клинике центра возросло вчетверо, но будь их еще вчетверо больше, их все равно не хватит на всю Россию), а его реанимация берет больных, от которых отказываются другие клиники. За попытки же «договориться частным образом» Воробьев (смиренно терпящий в институте откровенных бездельников) увольняет беспощадно. Но при этом узнать что-то о состоянии больного и проводимом лечении не удастся не только журналистам, интересующимся состоянием здоровья главы государства, но и отцу, приехавшему издалека справиться о попавшей в реанимацию дочери: «Справок не даем, таков порядок. Что делают? Что надо, то и делают. С кем разговаривать? С кем хотите». Воробьев до сих пор не может без осуждения говорить о практике сообщения больному тревожного диагноза – не говоря уж об обсуждении с ним тактики лечения: «Говорят, что врач должен привлечь больного к решению его судьбы, сделать грамотным соучастником лечения… Грамотным больного сделать нельзя, даже если он врач».
Специалисты по искусственному интеллекту некоторое время назад выяснили: для того чтобы машинная программа обладала свойствами личности, некоторая часть заложенных в нее сведений должна обладать абсолютной защитой от исправлений и обновления. Видимо, они правы.
Вы также можете подписаться на мои страницы:
— в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
— в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
— в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
— в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
— в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
— в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *