Священник Григорий Геронимус: «Самое главное на приходе – это люди, которые его составляют»

О своем детстве, о церковной жизни в конце 1980-ых и сейчас, о приходской жизни рассказывает настоятель храма Всемилостливого Спаса в Митино священник Григорий Геронимус.

Старооскольская церковная аномалия

— О. Григорий, расскажите о себе немного, пожалуйста. О своем детстве, о родителях?

— Я родился в семье священника, протоиерея Александра Геронимуса. Мои родители — и папа, и мама — оба математики, ученые, вышли из советских атеистических ученых семей. В сознательном возрасте они пришли к вере, крестились. Это было их самостоятельное независимое решение.

— Как так получилось, что математики приняли крещение? Обычно люди точных наук скептические относятся к вере.

— Да, такое мнение существует, но мой небольшой жизненный опыт показывает, что часто бывает ровно наоборот. Исследователи, которые занимаются наукой в гуманитарных областях, изучают то, что делают или делали люди — зачастую слабые, греховные. И это вызывает разочарование в человечестве и мировозренческий кризис. А те люди, которые имеют дело с точными науками: с математикой, с физикой, с тем, что Богом сотворено, потому что математика — это, в первую очередь, не дело человеческих рук, не человеческое творчество, — как раз очень часто обращены к Богу, часто являются людьми глубокой веры. Мои родители на вопрос: «Как получилось, что вы пришли к вере?», говорили: «И через занятия наукой тоже».

Размышления над какими-то математическими проблемами и шире — над наукой вообще, над философией науки — привели их к размышлениям о том, как вообще устроен наш мир. Все это, в конце концов, привело родителей к вере. Конечно, и через чтение литературы, через интерес к литературе, через встречи и общение с замечательными верующими людьми, со священником, который их крестил и стал духовным отцом, протоиереем Владимиром Смирновым, который тогда служил в храме Илии Обыденного, родители пришли к вере, крестились.

Постепенно папа оставил научную карьеру и стал священником. Это было очень непросто. В те годы Церковь, как сейчас все знают, преследовалась, и поступить в семинарию, тем более, рукоположиться и стать священником можно было только через согласование с представителями советской власти. И крайне не одобрялось, чтобы священниками становились люди образованные, тем более, выпускники мехмата, москвичи, петербуржцы, жители крупных городов.

Отец, исполняя благословение стремиться именно к священству, уехал из Москвы. Тогда еще была единая огромная Курская и Белгородская епархия. Эту епархию в то время возглавлял архиепископ Хризостом, впоследствии он был митрополитом Литовским, Виленским. Владыка Хризостом имел такое особое дерзновение, смелость рукополагать многих молодых ученых, москвичей, петербуржцев. Про город Старый Оскол, куда владыка направлял на служение многих таких священников молодых, даже говорили «Старооскольская церковная аномалия» — по аналогии с магнитной аномалией. Мол, в Старом Осколе, не таком уж большом городочке, открыто церквей больше, чем во многих крупных городах.

Отец начинал свое служение там, в городе Старый Оскол. Потом он служил в довольно далекой деревне на границе с Украиной, в Белгородской области. Мы жили фактически на два дома. Мы, дети, отца видели очень редко, потому что он был все время на приходе, а мы жили и учились в Москве.

Отец

— С кем вы жили?

— Конечно, лето, каникулы мы проводили с отцом. В остальное время жили с мамой, отец к нам приезжал. Я помню, что он, чтобы чуть-чуть больше времени провести с семьей и приехать не в семь утра, а в пять, мчался на перекладных, на разных поездах. И мы очень ценили часы и даже минуты, проведенные с отцом.

Тогда было мало священников, мало церквей, мало возможностей для духовного окормления, не было такой, как сейчас, церковной свободы. Поэтому, когда отец приезжал в Москву, тут же приходили исповедоваться и испрашивать какого-то духовного совета многие его духовные чада. Так что иногда получалось, что и в Москве мы с отцом практически не могли пообщаться. Такая жизнь у нас продолжалась в течение многих лет.

Потом, в 1991 году, когда времена изменились и появилась возможность перевестись ближе к Москве, и отец стал служить в Московской области, в селе Дуброво Наро-Фоминского благочиния. Там есть замечательный Дмитровский храм. Когда мы туда приехали, этот замечательный храм был в большой мере разрушен. С Божьей помощью храм был восстановлен, и до своей смерти в 2007 году отец служил в нем.

Свою священническую, пастырскую деятельность отец совмещал с научной: хотя он и оставил карьеру математика, но, тем не менее, интерес к науке он никогда не оставлял и был в курсе всех достижений, общался со многими учеными, с математиками, с людьми других областей научного знания. Он интересовался философией, психологией. Научную и преподавательскую работу он совмещал со своей пастырской деятельностью.

— Он преподавал?

— Он преподавал — в различные годы по-разному — но, в основном, преподавал предмет «Основы православия» на Фаддеевских богословских курсах в Москве. В основе курса лежал катехизис, но в изложении отца это, конечно, было гораздо шире, чем катехизис. Он преподавал многие спецкурсы: «Богословие и поэзия», «Богословие и психология», где рассматривал достижения современной науки с точки зрения православного богословия. Вообще, для него это было, наверное, основным и самым важным в жизни делом — как-то осмыслить научные достижения, и в первую очередь математические достижения, с позиции православного богословия.

— А мама чем занималась?

— Мама тоже математик. Она входила в группу лиц, организовавших частную школу, в которой учились многие дети, в том числе, и со сложностями развития. Мама в этой школе занималась административной работой и также преподавала математику.

На дерево в стихаре

— Сколько вам лет было, когда они пришли в Церковь? Или вы позже родились?

— Когда я родился, отец уже был священником. Нас в семье шесть детей. Отец был рукоположен в 1979 году. Я родился в 1982. Так получилось, что с детства я был при храме, получал церковное воспитание.

— Какие самые яркие воспоминания из детства?

— Многое очень помнится. Помню, как я алтарничал в детстве, помогал отцу, для меня это было очень важно. В детстве мне всегда мечталось, что я тоже жизнь свою свяжу с церковью, что тоже буду служить Христу, Церкви.

Были разные случаи. Помню, один раз мне очень сильно досталось от родителей. Отец увидел через окно храма, как я вышел из храма в стихаре, да еще в стихаре залез на дерево, которое было во дворе храма. Но я считал, что со мной поступили ужасно несправедливо, так как всей истории отец не знал. Там, на дереве, на самом деле застрял ребенок, и мне показалось, что надо его срочно спасти, а ради такого дела можно и в стихаре полезть на дерево.

В той деревне, о которой я говорил, был замечательный древний храм, деревянный, который, к сожалению, полностью сгорел однажды. И отец на месте сгоревшего храма построил новый. Это было очень непросто. Это был самый конец 1980-х годов, очень тяжелые годы для страны. И мне особенно запомнилась первая служба в новом храме — это было на Преображение. Это было ощущение какого-то необыкновенного света…

Это единственный недостаток, который всегда проходит

— Когда росли, были ли у Вас минуты, в подростковом, может быть, возрасте, что вы сомневались бы, какие-то сомнения в вере или в церкви? Был какой-то протест? Это бывает, особенно в священнических семьях.

— Я в подростковом возрасте был большим хулиганом, меня даже выгнали из школы, в которой я учился.

— За что?

— За прогулы.

— А почему прогуливали?

— Мне всегда было не так интересно учиться, как интересно общаться со своими сверстниками. В общем, мне нравилось проводить время вовсе не за школьной партой. Протесты? Не было ни одного такого дня в моей жизни, когда я считал бы, что я не христианин, когда я отходил бы от церкви. Всегда я продолжал ходить в церковь, продолжал причащаться. Но был момент, когда я как будто вновь в церковь вошел, когда я осознал Евангелие, вновь открыл его для самого себя. И уже не по той инерции, которая мне была в детстве дана, вошел в церковь. Я понял, что это мое личное желание, личное стремление.

— Когда, какой это был год?

— Это было, когда я женился. Я очень рано женился, сразу же после окончания школы.

— Сколько же вам лет было?

— Мне было 16 лет тогда. Из одной школы меня выгнали. Другую школу я окончил экстерном, очень быстро, и сразу после школы у меня сложились хорошие отношения с моей будущей супругой, мы получили благословение нашего духовного отца и поженились, обвенчались.

— Как родители восприняли это?

— Мои родители восприняли хорошо. Вообще, родители всегда нам давали огромную свободу в действиях. Они своим примером и своей любовью давали нам такую в жизни опору, что, видимо, знали, что никуда нас не унесет, и действительно это так было.

— А родители жены?

— Родители жены немножко сложнее восприняли, но тоже смирились и, я надеюсь, что сейчас, когда мы уже 15 лет вместе живем, они полностью успокоились. Мой отец успокаивал родителей моей жены.

— Что он им говорил?

— Они говорили: «Ну, как же? Они же такие молодые». Отец отвечал им, что это не недостаток, а мама добавляла: «Молодость — это единственный недостаток, который всегда проходит».

Юля правила мне ошибки в заявлении в ЗАГСе

— А где вы познакомились со своей женой будущей?

— Я в школе был очень общительным, как сейчас сказали бы, тусовочным человеком, и через своих друзей из 57-й школы, в которой я учился, я познакомился с будущей женой. В 17 лет у нас родился первый ребенок. В 19 лет было двое детей. Сейчас мы уже ждем четвертого.

— Ничего себе! Но вы не жалеете, что так рано на этот путь встали семейной жизни? Тяжело все-таки, наверное?

— Были разные моменты. Были, конечно, какие-то моменты, которые тяжело было переживать, но при этом не было ни одного дня или часа, когда я пожалел бы. Нет, я очень благодарен Богу за свою судьбу.

— Как вы делали предложение?

— В старших классах школы у нас как-то сложилась довольно большая компания из подростков, единомышленников, объединенных какими-то общими интересами. Потом для меня и для моей будущей жены очень важными стали именно наши отношения. Мы даже на какое-то время отдалились от всех остальных наших друзей и знакомых. Мы все время проводили с ней вдвоем. Уже все знали, что так мы близко с моей женой общаемся. Вместе мы были в Петербурге, потом были в Москве, вместе гуляли, и как-то это был не один момент, а разные разговоры, когда мы вместе мечтали, что мы поженимся, что у нас будет семья. Потом так и случилось.

— Чтобы в 16 лет расписаться, надо согласие родителей?

— Да, я должен был написать заявление от себя, по-моему, какая-то такая формулировка была: «Мы просим разрешить нам вступление в брак, так как ведем совместное хозяйство». Жена мне правила ошибки в заявлении в ЗАГСе. У меня с правописанием было не очень хорошо… С 16 лет разрешается в том случае, если родители не возражают. Родители подписались, что они не возражают.

— А дальше? Вы учиться стали или как? Где стали жить?

— Я, конечно, сразу же пошел работать, потому что появилась семья и, конечно, необходимо было как-то задуматься о том, что семье надо существовать. В течение двух лет я работал, а потом поступил…

— Где работали?

— В коммерческой организации, которая торговала компьютерным оборудованием для создания компьютерных сетей. Потом я пошел учиться в Свято-Тихоновский институт, который, когда заканчивал, уже назывался университетом. Потом рукоположился, и сейчас уже светской работой не занимаюсь.

Мы ни разу не поссорились так, чтобы не помириться вскоре

— А супруга чем занимается? Только домом и детьми или чем-то еще?

— Супруга — художник, она училась в художественном колледже. Потом она занималась золотым лицевым шитьем. В общем, она художник, и в различных формах это проявляется. Большую часть времени она находится дома, занимается детьми и домашним хозяйством. У нас три мальчика.

— А жена не просит передышки? Не говорит, что устала или хочет на работу выйти?

— Бывает по-всякому.

— А вы вообще ссоритесь?

— Мне не знакомы такие семьи, в которых, вообще, никогда бы не было никаких ссор. Бывает по-всякому, но ни разу мы не поссорились так, чтобы не помириться вскоре. Это самое главное.

Мы начали с того, что стали молиться

— Сколько вы уже служите в Церкви?

— Я был рукоположен в 2005 году в сан диакона, служил сначала в храме иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно под руководством отца Георгия Бреева, который в то время был настоятелем этого храма.

Потом я был командирован в Покровский монастырь, который известен тем, что там покоятся мощи Блаженной Матроны Московской. В Покровском монастыре прослужил пять лет почти, а потом был направлен сюда, в Митино. В 2011-м году был рукоположен в сан священника. Еще до этого, мне было поручено организовывать здесь строительство храма и богослужебную и приходскую жизнь. По рукоположении в сан священника мне было дано послушание, возглавить здесь новый создающийся приход в качестве настоятеля.

— С чего вы начали организовывать жизнь прихода?

— Мы начали с того, что стали молиться. Мы развесили в районе объявления, что такой-то участок выделен под строительство храма, а с такого-то дня будут совершаться регулярные молебны. Первый молебен будет тогда-то, пригласили жителей района прийти, вместе с нами помолиться. С этого все и началось.

— Первый раз, сколько пришло человек?

— Пришло, я думаю, порядка 70 или 80 человек, по нашим оценкам. Мы очень боялись, переживали: а вдруг придут какие-то люди, которые будут недовольны тем, что кто-то решил здесь молиться. Мы слышали, что в других районах бывали какие-то такие возмущения, но все обошлось. Пришли люди, которые, как раз, оказались заинтересованы в строительстве, и не меньше половины этих людей с нами до сегодняшнего дня. Они пришли не только на первый молебен, но приходили вновь и вновь.

Потом мы построили — это было нашей такой первой целью, первой задачей — временный малый храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы, тот храм, в котором до сегодняшнего дня у нас совершаются богослужения. Первая литургия у нас была на Рождество 2012 года. Приход, конечно, стал быстро расти и множиться.

О приходе

— Приход сложился?

— Да. Для меня, конечно, очень важно не просто построить церковное здание. Самое главное на приходе — это люди, которые его составляют. Должна быть крепкая община, должна быть приходская семья, когда люди нужны друг другу, когда люди имеют молитвенное общение и знают друг друга, могут как-то поддерживать друг друга и после того, как мы вместе помолились. Есть две фразы в Евангелии, которые, первое время я повторял в каждой своей проповеди. Господь сказал: «По тому узнают, что вы мои ученики, если вы будете иметь любовь между собою» и «Где двое или трое собираются во имя Мое, во имя Христово, там Я Сам, Господь, присутствую посреди» Вот это я старался положить в основу того, что у нас здесь строится. Это та духовная основа, на которой я стараюсь строить наш приход.

— В жизни прихода, кроме совместной молитвы, еще что-то есть?

— Да. Сегодня у нас уже полноценный, состоявшийся приход большого города. У нас есть все те службы, которые работают сегодня в каждом московском приходе и вообще в большинстве приходов Русской Православной Церкви. У нас есть молодежное служение. Есть различные мероприятия, в рамках которых происходит такое общение нашей приходской молодежи. Есть у нас и социальное служение. Есть воскресная школа, которая первый учебный год отработала и, я думаю, уже сейчас можно говорить о тех хороших и добрых плодах, которые принесены.

Мы пока существуем в довольно тесных условиях: у нас еще только строится храм, строится дом причта, помещение для воскресной школы. Пока мы ютимся в маленькой двухкомнатной квартирке на первом этаже соседнего многоэтажного дома, которую арендуем.

Мы в течение всего учебного года проводили регулярно беседы для взрослых прихожан нашего храма, чаепития. На эти беседы мы приглашали замечательных людей, богословов, специалистов в той или иной области церковного знания. Сами тоже, по мере сил, старались рассказывать прихожанам о каких-то основах православной веры, дать какие-то катехизические знания. Отец Леонид, наш диакон, рассказывал о Священном Писании. Он преподаватель Священного Писания Ветхого и Нового Завета.

— Сколько у вас сейчас человек на приходе?

— Сегодня у нас причастилось 130 с лишним человек.

— Уже не помещаются в храме. Храм маленький уже.

— Да, в храме, а временный храм у нас всего 50 кв.м., к сожалению, не помещаются. Но я надеюсь, что с конца лета, с осени, мы сможем уже переселиться в большой храм, который рассчитан уже на 500 прихожан.

— Мне очень понравилось, что у вас слышно молитвы, которые вы читаете в алтаре. То есть все, кто в храме находятся, слышат и участвуют в богослужении. В большом храме тоже так же будет?

— Само слово литургия означает «общее дело». Конечно, когда мы вместе собираемся на богослужение, это не то, что все зрители, а священники за алтарной преградой что-то такое магическое делают, а обычные люди, прихожане, миряне ждут, пока священник совершит священнодействие, потом смогут только воспользоваться плодами этого священнодействия. Нет, конечно! Все люди участвуют вместе в молитве, это очень важно. Поэтому я, в соответствии с тем, как меня мои духовные отцы воспитывали и родной отец, стараюсь читать, евхаристические молитвы вслух. Думаю, что если кто-то их слышит, то это неплохо, скорее, даже хорошо.

— Что самое тяжелое для Вас сейчас в Вашем служении?

— Очень не хватает времени, и иногда не хватает сил. Порой, кажется, что просто невозможно объять все то, что нужно сделать, все то, что нужно успеть, для того чтобы приход развивался гармонично и правильно. Много административной нагрузки по стройке.

О финансах

— Отец Григорий, я посмотрела, у вас в храме свечки за пожертвования, книжки за пожертвования. Где вы берете средства? Потом, я думаю, пожертвованиями не собрать на строительство, наверное?

— И наш маленький храм построен таким образом, и большой тоже храм строится за счет нашего прихода. У нас среди прихожан есть люди и очень бедные, и скромного достатка и среднего достатка. Есть люди, довольно обеспеченные, которые имеют возможность…

— Вы хотите сказать, что большой храм тоже за счет прихода строится?

— Есть у нас среди наших прихожан люди, которые имеют возможность значительными суммами поддерживать строительство. Такими, общими усилиями, кто понемножку, кто побольше, строится.

Главное, что сегодня Церкви нужно — чтобы люди больше узнавали бы о Христе

— Вы, в общем-то, можно сказать, что всю жизнь в Церкви. Видите какие-то изменения? Что изменилось за время, так скажем, вашего сознательного пребывания в Церкви, сегодня по сравнению с тем, как было, например, 20-25 лет назад.

— Разумеется, жизнь поменялась за это время кардинально вместе с теми тектоническими сдвигами, которые произошли вообще в жизни всей нашей страны. Многое поменялось и в жизни церковной. Когда я ребенком прислуживал в алтаре отцу, то даже создать при приходе воскресную школу было делом почти невозможным. Выйти куда-то за пределы прихода было совершенно немыслимо и невозможно. Церковная жизнь сосредотачивалась на совершении богослужений. Это центр, это самое важное, особенно, когда совершается литургия, но вокруг этого центра тоже должно что-то расти.

Сейчас у нас ситуация кардинально другая, сейчас трудно себе представить приход, в котором не было бы воскресной школы. Сейчас приходы активно участвуют в жизни очень многих учреждений. Приходят туда, где действительно это очень нужно, где есть нужда в этом: в тюрьмы, в больницы, к тем людям, которые нуждаются в евангельском слове, в утешении, в поддержке, в помощи.
В то же время, радуясь о таких огромных возможностях, которые сейчас имеет церковь, иногда сталкиваешься с тем, что среди того большого количества людей, которые пришли в церковь, некоторые принесли туда кое-что из своего нецерковного прошлого. Когда церковь переживает гонения, то она очищается, закаляется. И те немногие, которые верны Христу, как правило, верны до конца, верны во всем. Сейчас среди некоторых верующих как-то чувствуешь, что не хватает такого горения.

— Какие, по-вашему, самые насущные вопросы церковной жизни, церковного общества сегодня перед Церковью стоят, перед верующими?

— Святейший Патриарх Кирилл очень заботится о том, чтобы в церкви люди были не просто захожанами и не просто по названию христианами, а о том, чтобы люди действительно узнавали бы Христа, узнавали бы евангельскую истину. Недавно было распоряжение Святейшего Патриарха, чтобы перед тем, как крестить ребенка или взрослого человека, обязательно проводилось бы минимум две огласительные беседы. Это минимум, который необходим. Если это взрослый человек, то еще и третья беседа со священником, такого покаянного характера, чтобы человек имел возможность свою жизнь переосмыслить. Очень многие приходят, говорят: «Можно без беседы? Можно мы как-то быстро покрестим, и всё?» — это показывает, что люди не вполне правильно подходят к этому таинству, что они не хотят действительно узнать Христа, не хотят узнать учение церкви, не хотят по-настоящему быть христианами, а просто хотят какой-то красивый обряд совершить, сами себя успокоить, что у нас, вроде, ребенок теперь крещеный, все нормально, и дальше про церковь забыть, и в церкви не жить.

Я думаю, это самое главное, что сегодня Церкви нужно — чтобы люди больше узнавали бы о Христе, Евангелии и о церковном учении. Бывает, что люди даже и ходят в церковь, ходят на богослужения, но тоже, к сожалению, очень мало знают о Евангелии, о Предании Церкви, святоотеческом учении. Хочется, чтобы таких знаний становилось бы больше и больше. Вместе с этими знаниями появляется и крепкая вера, открытость, ответственность, а какие-то нехорошие явления, как нездоровый фанатизм, обрядоверие, суеверия уходят, когда люди получают здравое церковное образование.

P.S. Пока интервью готовилось к публикации у отца Григория и матушки Юлии родился сын. Поэтому вместо «Сейчас мы уже ждем четвертого» следует читать «Сейчас у нас уже четверо».

Петр Кузнецов: Наша постоянная рубрика. Сегодня в рубрике «Профессии» человек, который не забывает о своей работе даже в свободные часы, – священник Григорий Геронимус, настоятель Храма Всемилостивого Спаса в Митино. Отец Григорий, здравствуйте.

Ольга Арсланова: Здравствуйте.

Григорий Геронимус: Добрый день.

Петр Кузнецов: Мы сразу предлагаем посмотреть сюжет, который мы о вас сняли, и после этого вернуться в студию и к вопросам телезрителей.

Ольга Арсланова: Посмотрим, чем же вы занимаетесь, из чего состоит ваша работа. И возможно, у наших зрителей появятся какие-то вопросы. Мы будем ждать их в прямом эфире.

СЮЖЕТ

Петр Кузнецов: Информация в цифрах, наша традиционная анкета в этой рубрике. Итак, профессия – священник. Средняя зарплата: 25–40 тысяч рублей. Это средняя зарплата священника в Москве. Обучиться можно в семинарии или в богословском институте.

Ольга Арсланова: Отец Григорий, у нас точные данные по зарплатам ваших коллег и вашей тоже? Или есть что добавить?

Григорий Геронимус: Вы знаете, в этом сюжете прозвучали такие мои слова, с которыми, я думаю, согласятся все мои собратья, сослужители, другие священники, что священник – это не совсем профессия. И в этом смысле и вопрос о зарплате немножко так звучит странно, потому что… Ну, какая может быть зарплата, скажем, у отца? Очень разные есть отцы, у них очень разная зарплата. Какая может быть зарплата у мужа? Священник – это, конечно, деятельность большая, чем просто профессия.

И доходы священников – они очень разные. Многие батюшки служат где-то в деревне, вдалеке от больших городов – там, где прихожан совсем немного. И зарплаты там не просто маленькие, а катастрофически маленькие. А некоторые батюшки служат в больших приходах – там, где все-таки много прихожан, прихожане поддерживают священников. И там доходы такие, что, по крайней мере, получается как-то поддерживать семью, содержать семью, не думать каждый день о необходимости как-то заботиться о материальной стороне жизни. Доходы очень разные. Ну, наверное, вот те цифры, которые прозвучали, – для Москвы это такие действительно средние цифры, насколько мне известно.

Петр Кузнецов: Скажите… Вот вы не раз уже сказали, что это больше, чем профессия, но тем не менее вопрос практический. Мне правда интересно. В трудовой книжке у вас написано «священник»? Или что указано в трудовой книжке?

Григорий Геронимус: Да, я служу, являюсь настоятелем храма на основании указа Святейшего Патриарха. И в трудовую книжку в соответствии с этим вносится такая запись: «На основании указа такого-то Святейшего Патриарха от такого-то числа назначен в храме на такую-то должность». Моя должность – настоятель. Может быть священник штатным священником или каким-то другим клириком храма.

Ольга Арсланова: Соответственно, у вас, наверное, по Трудовому кодексу есть какой-то определенный рабочий день, сколько-то там часов, какая-то последовательность действий, которые вы выполняете. Вы можете нам описать?

Григорий Геронимус: Моя деятельность регламентируется не трудовым договором, а я служу именно на основании указа Патриарха. И нет такого момента, чтобы я мог, как уже это сегодня звучало, подумать: «Мой рабочий день закончен. Я уже сейчас могу ни о чем не думать, что связанно с моим священнослужением». Нет, в любой момент могут позвонить, попросить поехать и пособоровать тяжелобольного человека в больнице. Это может быть даже и ночью. Позвонить с каким-то таким сложным житейским вопросом, попросить какого-то совета, попросить молитв. И это может быть круглосуточно.

Обязанности священника необыкновенно широкие. Мне приходится заботиться и о храмовом хозяйстве, и о ремонте, о строительстве, о каких-то совершенно таких простых, насущных, материальных нуждах прихода. Мне приходится работать как и преподавателю. «Приходится» – не в смысле, что это какой-то тяжелый такой труд. Да, это иногда бывает утомительно, тяжело, но это очень радостный, очень благодарный труд. Ну и, конечно же, приходится совершать богослужения. Это сердце жизни каждого священника.

Петр Кузнецов: Отец Григорий, тем не менее в обществе уже сложился такой четкий образ: священник, подъезжающий к храму на большой иномарке, большой машине. Вот откуда это взялось, по-вашему? И кто создает, кто создал этот образ?

Григорий Геронимус: Ну, это какой-то стереотип. Я думаю, что корни могут уходить еще в советский период жизни нашей страны, когда культивировалось такое представление о священнике, как о таком нетрудовом элементе, который живет на широкую ногу, паразитирует на каких-то недалеких людях. Это, конечно же, не соответствует деятельности, потому что священники трудятся часто гораздо больше, чем представители многих других профессий. Нет легких работ, всем работать очень тяжело, но трудиться священнику приходится очень много.

Что касается большой машины, то в моем храме трудится пять священников. Машины есть только у двух вообще, то есть три священника передвигаются на общественном транспорте. У одного священника машина отечественного производства – ВАЗ. У меня действительно большая машина, семиместная, потому что у меня пять детей.

Петр Кузнецов: У вас большая семья.

Григорий Геронимус: И часто мне приходится не только перевозить всю свою семью, а очень часто я отдаю свою машину каким-то сотрудникам храма, чтобы они использовали ее для храмовых нужд, что-то привезти для прихода. Действительно, есть такая необходимость. Нам помогли благотворители – богатые люди – купить эту машину. Она тоже относительно не очень уж дорогая. Это Hyundai, но действительно там семь мест, большая машина.

Петр Кузнецов: Вашего дохода, получается, на семью хватает?

Григорий Геронимус: Ну, по крайней мере, мне не приходится думать ежедневно об этой стороне жизни. Но экономить, конечно же, приходится. И я бы не сказал, что есть возможность жить на широкую ногу – к чему я собственно и не стремлюсь.

Петр Кузнецов: Скажите, а сложно ли в современных условиях вот именно выжить и при этом не впасть в искушение какое-то?

Григорий Геронимус: Ну, во все времена жить часто бывает непросто. Искушения нас действительно с разных сторон подстерегают, они самого разного рода. Одним людям немножко проще через это проходить, другим немножко сложнее. Ваш вопрос очень такой широкий. Но когда одного святого в XIV веке спросили: «Какое заблуждение, какая ересь самая опасная?» – он сказал: «Самое опасное заблуждение – это думать, что для кого-то в какое-то время недоступен путь спасения». И в наше время, точно так же как и в любое другое время, любому человеку этот путь спасения открыт. Поэтому сложно, но можно, несмотря на все искушения, несмотря на все сложности, быть достойным человеком и быть достойным христианином.

Ольга Арсланова: Отец Григорий, вопрос, который интересует очень многих наших зрителей (я думаю, и с нас Петром тоже). Как вы лично относитесь как человек, как гражданин, как представитель Церкви к своей профессии, к вот этим постоянным скандалам с нарушением, оскорблением чувств верующих, когда человек прикуривает от свечи в храме, например, или ловит в храме покемонов и получает уголовный срок? Ваше личное отношение. За это нужно наказывать? И если нужно, то как?

Григорий Геронимус: Я благодарен Богу, что в нашей общине, в нашем храме таких вопиющих случаев, слава Богу, не было. Я думаю, что когда возникают подобные конфликты, то все стороны этого конфликта должны все-таки стремиться не к радикализации, а наоборот – к какой-то компромиссной позиции. Люди, которые очень провокативно себя ведут в церквях, а иногда и в каких-то других религиозных местах, не только даже христианских, конечно же, должны как-то тоже корректировать свое поведение и понимать, что это для многих людей является очень серьезной проблемой, что это не шутка, что это не какое-то такое безобидное хулигантство, что это может вызвать очень серьезные неприятности.

А с другой стороны, ну, реальный срок – это, конечно, дело суда. Тоже в каких-то случаях, не знаю, может быть, чрезмерная мера. Надо с каждой ситуацией отдельно разбираться и смотреть. Может быть, моей компетенции тут и не хватает.

Петр Кузнецов: Вопрос от телезрителя из Амурской области: «Служба священника – огромная психологическая нагрузка, выслушивать чужие беды, слезы. Как вы справляетесь с таким напряжением?» Мы выяснили, что хобби у вас нет.

Григорий Геронимус: Да, это правда. В сюжете прозвучало, что я рос в семье священника. И когда я был совсем маленьким мальчиком, папа брал меня с собой в храм, и я смотрел, как он служит. И мне казалось, что как тяжело! Такие длинные службы – иногда пять часов, шесть часов. Дело было в Великий пост, все время отец стоит перед престолом. И мне казалось – физически какая серьезная нагрузка! И я как-то обратился с этим. На что мне отец сказал: «Это ничего по сравнению с той очень тяжелой психологической нагрузкой, которая есть у священника именно как духовника, как человека, который принимает исповеди, слушает о каких-то сложных сторонах человеческой жизни, слушает какие-то очень непростые истории и, конечно, пропускает через себя. Хороший священник не просто стоит, а он – свидетель во время исповеди, который сопереживает, молится о человеке, который пришел на исповедь».

И когда уже сам я вступил на этот путь, я почувствовал… Вот всегда вспоминаю эти слова моего отца. Я почувствовал, насколько они правдивы. Служба скорее подкрепляет. Даже если приходится очень долго стоять на ногах – это, наоборот, то, что дает силы. А исповедь, когда хочется с каждым человеком действительно поговорить внимательно, вникнуть в проблему человека, – это в чем-то, может быть, сравнимо с деятельностью психолога, но опять-таки шире, больше и не сводится к чисто такой психологической поддержке. Это очень важная сторона пасторского служения.

Петр Кузнецов: А есть ли в вашей профессии, которая больше чем профессия, знаете, такой принцип: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом»? В данном случае – патриархом.

Григорий Геронимус: Ну, для женатого священника эти мечты даже теоретически невозможны, потому что только монашествующий клирик, только тот, у которого нет семьи, может быть рукоположен в сан епископа, потом стать митрополитом, а может быть, кто-то и патриархом. И я лично прекрасно понимаю, насколько невероятно тяжелое служение не только патриарха, а любого архиерея, епископа. И не только не мечтаю об этом, но иногда думаю: «Упаси, Боже, меня и моих близких!» Это тяжелейшее служение. И герои те люди, которые встают на этот путь.

Ольга Арсланова: Много спрашивают о крещении. Вот смотрите, жалуются, Владимирская область: «Крестить ребенка во Владимирской области стоит 4 тысячи рублей. Некоторым верующим людям это не по карману. Как быть?» Это же платная процедура теперь, да? Я просто не знаю, честно говоря.

Григорий Геронимус: Ну, крещение, как и все остальные таинства в церкви, совершается бесплатно. Но храмы, конечно же, существуют на пожертвования. И если в эпоху Ветхого Завета – до пришествия в мир Христа – была строго установленная такая часть дохода, десятина, десятая часть дохода, которая отдавалась на храм, то в Новом Завете верующие люди тоже, конечно, призываются участвовать в содержании храма. Храм нужно красить, храм нужно отапливать, в храме должно быть электричество и много других расходов, которые необходимы для того, чтобы храм стоял. Поэтому, когда совершается крещение, венчание и во многих других случаях, конечно, люди призываются что-то пожертвовать. Во многих храмах есть какие-то ориентировочные суммы пожертвований.

Я думаю, что если люди действительно находятся в каком-то сложном финансовом положении, они всегда могут подойти к священнику, объяснить свое положение. И священник откликнется на это и совершит таинство крещения или за меньшее пожертвование, или в каких-то случаях вообще бесплатно. В нашем храме таких случаев много. И это совершенно нормально.

Петр Кузнецов: Республика Карелия: «Какая же тяжелая все-таки у вас профессия. Ужас!» – пишут. Кстати, совсем недавно РПЦ назвала профессии, которые с саном не пересекаются, не могут быть, если человек священнослужитель. То есть человек не может заниматься… да практически всем. Артистом не может быть, спортсменом профессиональным, нельзя в госорганах и так далее. Не чувствуете какую-то дискриминацию, ущемление?

Григорий Геронимус: Я позволю себе немножечко с вами не согласиться. Нет, не практически всем. Наоборот, этот список нерекомендованных, а в некоторых случаях, если документ будет принят, даже и запрещенных для священника профессий – он очень небольшой. Там не такое уж и большое количество пунктов. Артистом действительно священник не может быть, это действительно несовместимые такие виды деятельности. Еще есть несколько. Священник не может носить оружие – он, соответственно, не может быть солдатом.

Петр Кузнецов: Ну, если он не военный священник.

Григорий Геронимус: Он может быть военным священником, но он идет на войну не с каким-то оружием, не чтобы убивать, даже и в целях защиты Отечества, а он идет с крестом, чтобы осуществлять пасторское служение в тех вооруженных силах, где он служит. Военным священником можно быть, а солдатом священник быть не может. И еще есть несколько действительно несовместимых. Священник не должен проливать кровь – и не только человеческую, но даже и животную, поэтому нельзя заниматься охотой священнику.

А огромное количество есть таких дел, которые, если у священника есть такая возможность и необходимость, он вполне может совмещать со священнослужением. В наших условиях в Москве это фактически невозможно, потому что обязанности священника, как сегодня звучало, занимают такое количество времени, что фактически не помещаются в сутки. А в некоторых странах, за рубежом где-то, действительно, священники совмещают свое служение с какой-то светской работой, светской специальностью, и это совершенно нормально.

Этот вопрос является актуальным – как-то регламентировать, где это разумно, где уместно такое совмещение, а какие случаи действительно оказываются пагубными, и в итоге не получается ни то, ни другое. Этот документ сейчас в Церкви обсуждается, это проект документа. Возможно, он будет как-то отредактирован и принят. И тогда будет уже некоторое общецерковное мнение по этому вопросу.

Ольга Арсланова: Спасибо.

Петр Кузнецов: Спасибо большое, отец Григорий.

Григорий Геронимус: Спасибо и вам.

Петр Кузнецов: Григорий Геронимус, настоятель Храма Всемилостивого Спаса в Митино, сегодня в рубрике «Профессии».

Отец Григорий, огромное спасибо, что согласились уделить время для беседы. Расскажите, пожалуйста, как из шестнадцатилетнего хулигана Вы стали православным священником?

Среди святых Церкви есть и благоразумные разбойники, и египетская блудница. Если даже разбойник может стать святым, значит и из хулигана превратиться в недостойного иерея не так уж и трудно. Я родился в семье прекрасного священника и рос при храме, знал, что вера является стержнем, центром жизни. Хотя я действительно был шестнадцатилетним хулиганом, но даже в моменты самых моих страшных «хулиганств» понимание «церквоцентричности» жизни меня никогда не оставляло.

Мои дедушка и бабушка по отцовской линии были людьми неверующими, а родители моей мамы умерли очень рано – я никогда их не видел. Можно сказать, что мои родители происходили из семей атеистических. Они окончили мехмат МГУ, были талантливыми математиками: мама выигрывала места на международных математических олимпиадах, папа работал в научном институте. В какой-то момент у них созрело совместное желание обратиться ко Христу. Они познакомились с замечательным священником, отцом Владимиром Смирновым, который в то время служил в храме Илии Обыденного, и вместе приняли крещение. Это вызвало большое непонимание и неприятие в семье, но в дальнейшем они всегда были верны этому своему решению. С точки зрения обычной человеческой логики этот поступок был некоторым безумием – папа был очень успешным математиком, а после крещения ему пришлось с этой работы уйти. Он стал сторожем в церкви, в том самом храме Илии Обыденного. Вообще, папа и мама всегда жили в удивительном единомыслии до самой папиной смерти, никогда у них не было разногласий по мировоззренческим вопросам. Через какое-то время папа стал священником, и когда родился я, то наша семья была уже семьей священника. Вся наша жизнь строилась вокруг храма, вокруг папиного служения.

Но Ваш отец служил довольно долгое время далеко от Москвы, и , соответственно, с Вами видеться получалось, наверное, только урывками, в летний период?

В то время принять сан москвичу или петербуржцу было практически невозможно. Ведь власти планировали вскоре показать по телевизору последнего попа. А если человек с высшим математическим образованием вдруг становится кандидатом на священство, хочет поступать в семинарию, то для власти это уже скандал. Однако был один архиерей, слава Богу, ныне здравствующий и находящийся сейчас на покое, митрополит Хризостом (тогда он был архиепископом Курским и Белгородским), который имел особую смелость рукополагать вот таких молодых людей с высшим образованием, несмотря на требования советских властей. Так папа начал свое служение священника на Курской земле, вдали от Москвы. Когда владыка Хризостом уехал на другое место служения, то и все рукоположенные им образованные молодые священники вынуждены были, по указанию священноначалия (а на самом деле по указанию советской власти), тоже поменять место служения: их разослали по самым далеким деревням. Папе выпало служить в деревне Малакеево Белгородской области, почти на границе с Украиной. В это время мы жили на два дома: отец жил на приходе, но когда у него появлялись несколько выходных подряд, он, конечно, приезжал к нам. Причем, ради того чтобы приехать на несколько часов раньше и провести с нами побольше времени, он подчас добирался до Москвы на нескольких поездах. В такие дни ранним утром мы были вместе всей семьей, но потом к отцу приходило большое количество людей, желающих исповедаться или просто побеседовать со священником. Так что в Москве долго побыть вместе не удавалось. На каникулы же мы сами ехали к отцу на приход: вот там уже было больше возможностей для нормальной семейной жизни.

Скажите, а откуда в Москве у священника, который служил весьма далеко от столицы, появились духовные чада?

Несмотря на все гонения со стороны советской власти, в Москве было большое количество православных, верующих людей. Причем многие из них принадлежали как раз к интеллигенции. В храме Илии Обыденного, прихожанином и сторожем в котором был мой отец, в это время таких было большинство: за свечным ящиком там, например, работала доктор наук. Когда папа еще даже не был священником, но стал христианином, то он и друзья моих родителей, молодые христиане, вместе собирались в разных квартирах, читали Евангелие, святых отцов. Такие встречи, конечно, для всех участников были очень полезными и интересными. Поэтому, когда отец стал священником, то многие участники таких встреч потянулись к нему и стали его духовными чадами. В свою очередь, они приводили уже своих знакомых. Так и возник круг московских духовных чад моего отца.

А на каком этапе жизни Вами было принято решение, что Вы будете стремиться стать священником?

Священником, честно говоря, хотел быть с детства. Меня вдохновляло служение отца, я любил атмосферу богослужения, храма – все это для меня всегда было чем-то очень родным, дорогим, важным. Даже в самый пик подросткового бунтарства – в 13–14 лет – я от этой идеи не отрекался.

Наукой заниматься не хотелось совсем?

Ну, какой из меня ученый, если меня из школы выгнали…

В школе я учился так, только чтобы меня переводили из класса в класс. Позже, когда мне хотелось заняться церковной наукой, уже в Тихоновском институте, что-то из учебных дисциплин меня вдохновляло. Но то, что настоящий ученый из меня не выйдет, мне всегда было ясно. Вообще, я не строил каких-то планов на жизнь в подростковом возрасте и жил одним днем. Я закончил школу, и так получилось, что сразу после школы вступил в брак. Вот тогда моя жизнь очень сильно поменялась. Мне пришлось взять на себя обязанности главы семьи как в духовном, так и в материальном отношении. Должен сказать, что представления о семье у меня всегда были совершенно христианские. Так что когда я женился, то осознанно, радикально поменял свой образ жизни. Мы жили у родителей супруги. Мне хотелось им доказать, что наши отношения – это не какой-то случайный эпизод в жизни их дочери, не подростковая глупость, что наши намерения более чем серьезны. Я надеюсь, что сейчас, когда прошло уже почти 17 лет, мне это в какой-то мере удалось. Я им очень благодарен за то, что они поверили мне: ничего иного, помимо доброго и хорошего отношения, я от них никогда не видел.

Я, естественно, пошел работать, и это мне было очень непросто. Вот тогда я по-настоящему понял, что

есть единственный спасательный круг, который может помочь в житейских бурях, – это молитва.

Фактически я заново научился молиться. Потом я случайно купил на книжном развале у станции метро «Октябрьская» брошюрку митрополита Антония Сурожского «Вниду в дом твой». Она меня очень вдохновила. После этого я старался прочитать все написанное владыкой Антонием, что только можно было достать. Так я уже на новом уровне стал осмыслять свою церковную жизнь, доставшуюся мне от родителей.

Ну, а что насчет религиозных убеждений родителей Вашей супруги?

Отец моей супруги – человек верующий, православный, так что у нас не было никаких разногласий. Мама моей жены пока еще не крещена, надеюсь, что, может быть, со временем она придет к этому решению, хотя ни споров, ни неприятия по этому поводу у нас никогда не было.

Как в Вашей жизни появился Свято-Тихоновский институт, как раз в период Вашего обучения ставший университетом?

В первые годы семейной жизни во мне с новой силой разгорелось желание служить в церкви в священном сане. Думаю, что ничего более высокого, интересного, важного, нужного для меня в жизни нету. Мне следовало получить соответствующее образование. В силу того, что я уже был женат, у меня уже появился ребеночек, вариант поступления в семинарию отпадал, а Свято-Тихоновский институт давал возможность учиться без отрыва от семьи.

Вы поступили на дневное отделение? Как удавалось совмещать учебу с работой?

Да, я поступил на дневное отделение. Учебу совмещал с подработкой. Работать где-то постоянно в это время не всегда получалось. На старших курсах я работал в храме иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно. Очень благодарен отцу Георгию Брееву, который меня принял, приютил, дал мне возможность там трудиться, да еще так, что это сочеталось с моим графиком учебы и сессий. На пятом курсе я был рукоположен в сан диакона, и сейчас уже больше 10 лет служу в священном сане.

Был ли у Вас тогда постоянный духовник?

Есть несколько священников, которых я почитаю как своих духовных отцов. Это отец Илия Шмаин, ныне покойный, замечательный священник, друг моих родителей, человек, который прожил очень длинную, очень непростую жизнь, служил в разных странах: и на Святой Земле, и во Франции, потом вернулся в Россию и последние годы своей жизни служил здесь. Он был очень ярким человеком, сыгравшим огромную роль в моей духовной жизни: в период своего второго воцерковления я именно к нему обращался за советом. Также не могу не назвать отца Георгия Бреева. Сейчас, как только появляется какая-то возможность (это, к сожалению, бывает не очень часто), сразу стараюсь ехать к нему. Также хотел бы упомянуть отца Константина Харитошкина: он настоятель храма святителя Николая в Сабурово. Отец Константин гораздо моложе, чем отец Илия и отец Георгий, но тоже человек удивительной веры, подвига, отзывчивости.

Какие у Вас сохранились воспоминания о годах обучения в ПСТГУ? Ведь учиться у нас всегда было непросто…

Да, у меня не было привычки к систематическим занятиям, но это несколько компенсировалось очень большим желанием чему-то научиться. Какие-то предметы для меня были второстепенными, но большая часть предметов мне были очень интересны. И желание учиться помогало справляться с трудностями.

Первые годы в ПСТГУ – это самые насыщенные учебой годы моей жизни.

Я тогда честно старался выполнять все, что от меня требовалось, бывало, занимался и ночами.

Какие предметы для Вас в тот момент были главными, а какие второстепенными?

Например, греческий язык мне было учить интересно, он стал для меня школой нормальных систематических занятий. А какая-нибудь «культура речи» была для меня второстепенным предметом. Хорошо помню, как мы ездили в Научный центр психического здоровья недалеко от станции метро «Каширская», где встречались с замечательными психиатрами. Этот курс у нас вел Василий Глебович Каледа. Был у нас и курс наркологии. Его вела какая-то девушка, практикующий нарколог. Она рассказала нам много такого, что, как мы думали, не должно особенно пригодиться в жизни, однако, как выяснилось со временем, к сожалению, оказалось очень востребованным для современного пастыря.

Скажите, когда было принято как окончательное решение о Вашем рукоположении в дьяконский сан?

Я написал прошение по благословению отца Георгия Бреева, в храме которого я трудился, учась на пятом курсе ПСТГУ. В дьяконском сане я прослужил почти семь лет.

Не жалеете, что в течение такого долгого времени Вы были дьяконом?

Пока я был дьяконом, мне очень хотелось поскорее стать священником, не буду этого скрывать. Конечно, есть люди, у которых призвание именно к дьяконскому служению. Дьяконское служение – это служение в алтаре, у престола Божия, но при этом, в силу меньшей ответственности, во многом более легкое, чем у пресвитера. Но мне хотелось быть священником. Я даже спрашивал отца Георгия, нет ли в этом моем стремлении поскорее стать священником чего-либо греховного. Но отец Георгий шутя сказал, что плох тот солдат, который не хочет стать генералом.

А когда же Вам сказали: «Батюшка, собирайте документы, будем писать прошение на рукоположение уже в сан пресвитера»?

Сначала предполагалось, что я прослужу дьяконом год, ну максимум два. А потом мне пришлось перейти на служение в Покровский монастырь, где почивают мощи блаженной Матроны, а вот там я был как раз дьякон, а не пресвитер. И лишь спустя некоторое время настоятельница монастыря, игуменья Феофания, ходатайствовала о моем рукоположении в пресвитерский сан. Благословение от священноначалия пришлось тоже подождать некоторое время, а когда это благословение было получено, то мне определили трудиться уже не в монастыре, а в храме в Митино. Я получил два указа: в первом указе (это по рукоположению в сан священника) было написано, что я назначаюсь штатным священником Покровского монастыря, а во втором – в дополнение к этому послушанию, назначаюсь настоятелем строящегося храма Всемилостивого Спаса в Митино. Но со временем оказалось, что это дополнение к несомому послушанию, если серьезно этим заниматься, требует полной самоотдачи. Тогда игуменья Феофания пошла мне навстречу и разрешила служить в монастыре только один день в неделю, а все остальное время я посвящал трудам в Митино.

Отец Григорий, что изменилось для Вас, когда Вы стали священником?

Было непросто, но мне помог пример и родного отца, и духовных отцов, которых я упоминал, и преподавателей ПСТГУ, включая самого отца Владимира – он вел у нас пастырские семинары. В частности, благодаря им крайность младостарчества мне совсем не близка. Наоборот, я, как правило, стараюсь не отягощать человека избыточным количеством духовных советов, а в трудных ситуациях направить прихожанина к другому, более опытному пастырю. Помогает и то, что ядро нашей общины составляют люди церковные, опытные в христианской жизни. Можно даже сказать, что скорее меня они могли чему-то научить в большей степени, чем я их.

Но помимо пастырского служения Вам сразу же доверили послушание по строительству нового храма…

Да, сразу появилось больше административной работы. Сейчас ее, слава Богу, поменьше, но тоже немало. Честно говоря, я как страшный сон вспоминаю те дни, когда два года мы жили в режиме стройки. Сейчас, когда строительство завершено, жить стало гораздо проще. Я это не умел, я этого не мог, я никогда этому всерьез раньше не учился, но очень хотелось справиться, и поэтому я научился. Большое желание и милость Божия позволяли делать почти невозможное.

Строительство храма и строительство церковной общины шли параллельно?

Да, и могу сказать, что процесс строительства общины для меня, конечно, важнее. Храм –это здание, которое украшает район, напоминает о христианском присутствии. Но пока в храме не совершается молитва, пока в нем нет богослужений, нет общины, это здание мертво. А жизнью храм наполняется через богослужение, через собрание во имя Христово. Наверное, не выйдет ничего хорошего, если я скажу, что все получилось и успокоюсь. Но кое-что все же получилось: на сегодняшний день у нас большой городской приход, и это не просто собрание случайно оказавшихся здесь людей, не знакомых друг с другом. К счастью, большое количество наших прихожан друг друга знают, занимаются какой-то совместной деятельностью – для меня это важно.

На большие праздники к нам приходит немного больше людей, чем храм может вместить. Когда раньше мы служили в маленьком деревянном храме, в нем могло поместиться чуть более 100 прихожан. Тогда к нам приходило 130–150 человек. В новом храме помещается примерно 500 прихожан. А на праздники бывает 600–650 человек. Рекорд у нас был поставлен в праздник Входа Господня в Иерусалим – на двух литургиях мы причастили более 700 человек. А в Великий Четверг у нас было около 600 причастников. В рядовой воскресный день мы причащаем от 150 до 200 человек на поздней литургии и человек 50–60 на ранней. С прошлого года мы перешли на ежедневное богослужение: сейчас мы совершаем литургию каждый день, и в будни у нас причащаются 15–20 человек. Иногда говорят, что у нас приход молодежный. Я сам человек молодой, и люди, которых я старался сюда привлечь, тоже часто мои ровесники. Но это не значит, что у нас нет людей других возрастов. На самом деле у нас все так же, как и в любом другом храме: есть все – от младенцев до прихожан совсем преклонного возраста.

А эти молодые люди местные жители, или они приезжают с других концов Москвы?

Когда мы только начинали служить здесь, то в воскресный день соотношение тех и других было равное. Сейчас, конечно, это соотношение сильно изменилось – приход очень вырос за счет местных жителей. Почти все сотрудники храма – это жители близлежащих домов.

Хотел бы завершить нашу беседу традиционным вопросом: как Вам кажется, что самое главное в священническом служении?

Отец Илия Шмаин, которого я упоминал, не сразу меня благословил стремиться к рукоположению. Он спрашивал меня: а почему ты хочешь быть священником? Я отвечал, что меня вдохновляет пример отца, что я люблю общаться с людьми, хочу им помогать, мне кажется, что у меня есть дар сочувствия от Бога. А он мне сказал: «Тебе нельзя быть священником. То, что ты говоришь, – это совсем не то». В итоге я понял, что отец Илия хотел услышать от меня, что я хочу служить Литургию.

Литургия – это то, что вдохновляет,

что придает смысл всему остальному служению, что является, безусловно, ядром, вокруг которого выстраивается вся остальная жизнь священника.

Ну что ж, огромное спасибо, что уделили время для беседы! Желаю Вам помощи Божией во всех Ваших трудах и, самое главное, радости в предстоянии престолу Божьему.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *