Волков Олег Васильевич

Погружение во тьму

Олег Васильевич Волков

Погружение во тьму

Белая книга России

Выпуск 4

Автобиографическое повествование Олега Волкова охватывает период с 1917 года по семидесятые годы. В книге воссозданы обстоятельства жизни человека, подвергавшегося незаконным преследованиям, но сумевшего сохранить чувство человеческого и гражданского достоинства, любовь к Родине, много потрудившегося на ниве отечественной культуры.

Несколько вводных штрихов. (Вместо предисловия)

Глава первая. Начало длинного пути

Глава вторая. Я странствую

Глава третья. В Ноевом ковчеге

Глава четвертая. Гаррота

Глава пятая. В краю непуганых птиц

Глава шестая. На перепутье

Глава седьмая. Еще шестьдесят месяцев жизни

Глава восьмая. И вот, конь бледный

Глава девятая. И возвращаются ветры на круги своя

Глава десятая. По дороге декабристов

Послесловие

Э.Ф. Володин. Послесловие

…Я поздно встал, и на дороге Застигнут ночью Рима был.

Ф. И. Тютчев. Цицерон.

И я взглянул, и вот, конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть, и ад следовал за ним…

Откровецие св. Иоанна (гл. 6, стих, 8)

Ольге, дочери моей, посвящаю

НЕСКОЛЬКО ВВОДНЫХ ШТРИХОВ

(вместо предисловия)

…Голые выбеленные, стены. Голый квадрат окна. Глухая дверь, с глазком. С высокого потолка свисает яркая, никогда не гаснущая лацпочка, В ее слепящем свете камера особенно пуста и стерильна; все жестко и четко. Даже складки одеяла на плоской постели словно одеревенели.

Этот свет — наваждение. Источник неосознанного беспокойства. От него нельзя отгородиться, отвлечься. Ходишь ли маятником с поворотами через пять шагов или, закружившись, сядешь на табурет, — глаза, уставшие от знакомых потеков краски на параше, трещинок штукатурки, щелей между половицами, от пересчитанных сто раз головок болтов в двери, помимо воли обращаются кверху, чтобы тут же, ослепленными, метнуться по углам. И даже после вечерней поверки, когда разрешается лежать и погружаешься в томительное ночное забытье, сквозь проносящиеся полувоспоминания-полугрезы ощущаешь себя в камере, не освобождаешься от гнетущей невозможности уйти, избавиться от этого бьющего в глаза света. Бездушного, неотвязного, проникающего всюду. Наполняющего бесконечной усталостью…

Эта оголенность предметов под постоянным сильным освещением рождает обостренные представления. Рассудок отбрасывает прочь затеняющие, смягчающие покровы, и на короткие мгновения прозреваешь все вокруг и свою судьбу безнадежно трезвыми очами. Это — щк луч прожектора, каким пограничники вдруг вырвут из мрака темные береговые камни или вдавшуюся в море песчаную косу с обсевшими ее серокрылыми, захваченными врасплох морскими птицами.

Я помню, что именно в этой одиночке Архангельской тюрьмы, где меня продержали около года, в один из бесконечных часов бдения при неотступно сторожившей лампочке, стершей грани между днем и ночью, мне особенно беспощадно и обнаженно открылось, как велика и грозна окружающая нас «пылающая бездна…» Как неодолимы силы затопившего мир зла! И все попытки от-городиться от него заслонами веры и мифов о божественном начале жизни показались жалкими, несостоятельными.

Мысль, подобная беспощадному лучу, пробежала по картинам прожитых лет, наполненных воспоминаниями о жестоких гонениях и расправах. Нет, нет! Невозможен был бы такой их невозбранный разгул, такое выставление на позор и осмеяние нравственных основ жизни, руководи миром верховная благая сила. Каленым железом выжигаются из обихода понятия любви, сострадания, милосердия — а небеса не разверзлись…

x x x

В середине тридцатых годов, во время генеральных репетиций кровавых мистерий тридцать седьмого, я успел пройти через круги двух следствий и последующих отсидок в Соловецком лагере. Теперь, находясь на пороге третьего срока, я всем существом, кожей ощущал полную безнаказанность насилия. И если до этого внезапного озарения — или помрачения? — обрубившего крылья надежде, я со страстью, усиленной гонениями, прибегал к тайной утешной молитве, упрямо держался за веру отцов и бывал жертвенно настроен, то после него мне сделалось невозможным даже заставить себя перекреститься… И уже отторженными от меня вспоминались тайные службы, совершавшиеся в Соловецком лагере погибшим позже священником.

То был период, когда духовных лиц обряжали в лагерные бушлаты, насильно стригли и брили. За отправление любых треб их расстреливали. Для мирян, прибегнувших к помощи религии, введено было удлинение срока — пятилетний «довесок». И все же отец Иоанн, уже не прежний благообразный священник в рясе и с бородкой, а сутулый, немощный и униженный арестант в грязном, залатанном обмундировании, с безобразно укороченными волосами — его стригли и брили связанным, — изредка ухитрялся выбраться за зону: кто-то добывал ему пропуск через ворота монастырской ограды. И уходил в лес.

Там, на небольшой полянке, укрытой молодыми соснами, собиралась кучка верующих. Приносились хранившиеся с великой опаской у надежных и бесстрашных людей антиминс и потребная для службы утварь. Отец Иоанн надевал епитрахиль и фелонь, мятую и вытертую, и начинал вполголоса. Возгласил и тихое пение нашего робкого хора уносились к пустому северному небу; их поглощала обступившая мшарину чаща…

Страшно было попасть в засаду, мерещились выскакивающие из-за деревьев вохровцы — и мы стремились уйти всеми помыслами к горним заступникам. И, бывало, удавалось отрешиться от гнетущих забот. Тогда сердце полнилось благостным миром и в каждом человеке прозревался «брат во Христе». Отрадные, просветленные минуты! В любви и вере виделось оружие против раздирающей людей ненависти. И воскресали знакомые с детства легенды о первых веках христианства.

Чудилась некая связь между этой вот горсткой затравленных, с верой и надеждой внимающих каждому слову отца Иоанна зэков и святыми и мучениками, порожденными гонениями. Может, и две тысячи лет назад апостолы, таким же слабым и простуженным голосом вселяли мужество и надежду в обреченных, напуганных ропотом толпы на скамьях цирка и ревом хищников в вивариях, каким сейчас так просто и душевно напутствует нас, подходящих к кресту, этот гонимый русский попик. Скромный, безвестный и великий…

Мы расходились по одному, чтобы не привлечь внимания.

Трехъярусные нары под гулкими сводами разоренного собора, забитые разношерстным людом, меченным страхом, готовым на все, чтобы выжить, со своими распрями, лютостью, руганью и убожеством, очень скоро поглощали видение обращенной в храм болотистой поляны, чистое, как сказание о православных святителях. Но о них не забывалось…

Ведь не обмирщившаяся церковь одолевала зло, а простые слова любви и прощения, евангельские заветы, отвечавшие, казалось, извечной тяге людей к добру и справедливости. Если и оспаривалось в разные времена право церкви на власть в мире и преследование инакомыслия, то никакие государственные установления, социальные реформы и теории никогда не посягали на изначальные христианские добродетели. Религия и духовенство отменялись и распинались евангельские истины оставалидь неколебимыми. Вот почему faK ошеломляли и пугали открыто провозглашенные принципы пролетарской «морали», отвергавшие безотносительные понятия любви и добра.

Над просторами России с ее церквами и колокольнями, из века в век напоминавшими сиянием крестов и голосами колоколов о высоких духовных истинах, звавшими «воздеть очи горе» и думать о душе, о добрых делах, будившими в самых заскорузлых сердцах голос совести, свирепо и беспощадно разыгрывались ветры, разносившие семена жестокости, отвращавшие от духовных исканий и требовавшие отречения от христианской морали, от отцов своих и традиций.

Проповедовались классовая ненависть и непреклонность. Поощрялись донос и предательство. Высмеивались «добренькие». Были поставлены вне закона терпимость к чужим мнениям, человеческое сочувствие и мягкосердечие. Началось погружение в пучину бездуховности, подтачивание и разрушение нравственных устоев общества. Их должны были заменить нормы и законы классовой борьбы, открывшие путь человеконенавистническим теориям, породившим фашизм, плевелы зоологического национализма, расистские лозунги, залившие кровью страницы истории XX века.

Владимир КРИВЦУН

Маргарита Сергеевна берёт в руки кота.

– Как его зовут?

– Гаврила. Он очень вредный, мой кот, – говорит она, поглаживая его. – Гаврюша, ты мой мальчик… Знаете, как я его нашла? Его привязали за хвостик проволокой к кусту. Я его отвязала, и вот уже четыре года у меня такой… – в это время кот забирается на плечо и облизывает левую щёку хозяйки. – Я разрешаю ему только левую щёку, друзьям даю целовать правую.

Маргарита Сергеевна Волкова и кот Гаврила

Тут к Маргарите Сергеевне подбегает собачка, и она берёт её на руки.

– Сколько у вас животных? – спрашиваю.

– Трое. Ещё есть кошка Матрёна Савишна, но она боится, что её сопрут, и прячется.

– А зачем вам их так много?

– Мы их любим. Ещё мы ворону поймали, воронёнка. Мука с ним, воронёнком. Он всё время орёт, клюёт вот это новое издание «Погружения во тьму», – хозяйка показывает рукой, как воронёнок широко открывает клюв. – К этому переизданию я написала предисловие. Одно предисловие умное, его написал Виноградов. А второе предисловие моё, глупое.

* * *

Эта чудная встреча произошла во время поездки в столицу. Как обычно, я взял с собой в дорогу видеокамеру – в надежде, что, может быть, удастся набрать материал для телепередачи. И вот мы сидим дома у Маргариты Сергеевны Волковой, вдовы писателя Олега Волкова. На стенах фотографии, чётки, иконы, среди которых образ Государя-страстотерпца Николая. Прямо над диваном – большой портрет Олега Волкова, работающего над рукописью. Его книгу «Погружение во тьму» (публикуем несколько фрагментов книги) о жизни в ГУЛАГе, вышедшую сначала в Париже в 1987-м, а затем в «Роман-газете» в 1990 году, справедливо сравнивают с «Колымскими рассказами» Варлама Шаламова и «Россией в концлагере» Ивана Солоневича. Из своих 96 лет жизни писатель четверть провёл в лагерях и ссылке. Лишь в 1955 году его освободили в последний раз – ему было тогда 55. В 1923 году он вступил в брак с Софьей Всеволодовной Мамонтовой (1904–1991), внучкой знаменитого промышленни­ка Саввы Мамонтова. В 1960-х Олег Васильевич развёлся с Софьей. Со своей будущей женой Маргаритой здесь, в «писательском доме» в Протопоповском переулке, они прожили много лет.

Маргарита Волкова в молодости

Камера включена, Маргарита Сергеевна вспоминает, как произошло их знакомство:

– Предыстория такая. Я окончила юридический и устроилась на Центральный телеграф юрисконсультом. Устроиться было очень трудно, тем более юристу – их как собак нерезаных было. Работы мало, и я на своей двери вывесила объявление: даю консультацию бесплатно. И вот, допустим, ко мне приходит человек и говорит, дескать, меня неправильно уволили. Я пишу ему заявление со всеми обоснованиями: да, уволили неправильно, заслуги такие-то, не имели право. А в суде я выступаю как юрист телеграфа. Мне судья: «Вы, молодой специалист, вам не стыдно?» Мне было стыдно. Я пришла и бросила заявление на стол. И устроилась в журнал «Дружба народов» корректором.

Замечательная работа оказалась. Ну, это к делу не относится. В общем, бежала я пить кофе, меня ждали. Коридорчик тёмный – наша редакция располагалась в конюшнях бывших. Побежала и наклонила голову, чтоб стряхнуть с юбки всякую труху бумажную, и… головой с разбегу уткнулась Олегу Васильевичу в солнечное сплетение – он как раз входил в дверь. Сильно ударила. Свет из отдела поэзии узенькой полоской на глаза упал, на бороду. Борода – соль с перцем, глаза разбойные. Вот он меня за плечи подержал, я посмотрела, извинилась, вывернулась из его сильных рук и побежала. Честно скажу, у меня ощущение возникло: как будто мимо прошёл поезд – музыка, огонь, окна освещены, что-то прекрасное, но мимо, мимо – а я сижу где-то на обочине и смотрю вслед. Но вечером, когда я с работы уходила, это «мимо» меня поджидало, чтобы спросить, не больно ли моей голове. Вот так мы познакомились. Но окончательно все преграды рухнули, это когда мы однажды вышли с выставки: после дождя выползли из земли дождевые черви. Розовенькие, милые, как поросяточки, – я их всегда жалела и с дороги подбирала. Подумала, может, Олегу будет противно, и стала червячков брать сначала платочком, однако платочек скоро весь в земле стал, и я решила: чего, собственно, я кривляюсь? Руки вот так вытерла, – Маргарита Сергеевна провела руками по бокам снизу вверх, – и стала руками червяков собирать. Потом поднимаю глаза – с мыслью: вот сейчас увижу у Олега лёгкое отвращение на лице. А он взял мою руку и поцеловал… – на глазах хозяйки дома появляется слеза.

– Каким он был, Олег Васильевич?

– Красивый был, сильный. И ставил женщину на пьедестал.

– Что вас в нём привлекло?

Олег Васильевич Волков. Фото: book-hall.ru

– Вы знаете, его какая-то снисходительность. Он не любил говорить о своих страданиях, хотя обычно его об этом спрашивали. Помню, когда мы поехали с ним на Соловки, напоминания о страданиях невольно нас обступали. «Вот моя келья, – говорил он, – вот тут расстреляли Осоргина…» Вы помните, что Лука (Войно-Ясенецкий) однажды сказал: «Я полюбил страдания»? А ведь Лука Олегу сказал: «Запоминайте, свидетелем будете». Вот он был свидетелем. Но не озлобился. Но я не хотела о той жизни ему напоминать и не расспрашивала никогда. Я просто его любила, и всё.

– А в чём секрет, чтобы не озлобиться, не роптать…

– Так это у каждого человека индивидуально: один такой, другой такой. Вы знаете, вот ещё странно. Обычно в заключении выживала – простите, это так прозвучит – «белая кость». Почему? Воспитание помогало. Ты должен, несмотря ни на что, хоть пальцем, но почистить зубы. Ты не должен ругаться матом. И Олег держался. У него было очень строгое воспитание в детстве. С матерью они не говорили по-русски, только по-французски, так было принято в дворянских семьях. Она говорила: «Русский ты знаешь, а этот надо шлифовать…»

– Скажите, вы счастливый человек?

– Что такое счастье? Наверное, это что-то неуловимое, как растворение воздухов. Вы знаете, что в жизни главное? – это любить. Неважно, ты любишь растение или кота, – Маргарита Сергеевна посмотрела на балкон, который весь в комнатных растениях, на кота, которого всё ещё держала на руках. – Или ты любишь людей. Это даёт твоему настроению такой ­подъём.

– Какой самый счастливый период был вашей жизни?

– Ой, это трудно сказать, – вздыхает она. – Это когда я была с Олегом… Пойдёмте пить чай.

* * *

На столе очень вкусный пирог и чай. Мы продолжаем нашу беседу, и я прошу собеседницу вернуться к впечатлениям Волковых от поездки на Соловки.

– Первый лагерный срок у Олега был ну просто лёгкий, как он говорил. Тогда, в 1928 году, ещё не так притесняли священников, не было такого ужаса. Дали ему три года, но отсидел он там только четыре месяца, заступился Калинин, всероссийский староста. Точнее, его жена, с которой был знаком Олег. Его выслали в Ясную Поляну. Там его потом снова арестовали, и почти полгода он ждал приговора. Да, тульское сидение, где он видел, как избивали мужиков и баб, было кошмаром. Потом получил приговор, и его на пять лет отправили на Соловки. Он прибыл туда в 31-м году с надеждой встретить друзей, Осоргина. Но, приехав, узнал, что Осоргина расстреляли. Был там уже какой-то «освенцим», всё порушено. Даже вот до глупости: зачем надо было ломать замечательные соловецкие печи?.. Отсидел Олег там опять меньше, в октябре 1933 года его выслали в Архангельск. Кто заступился? Опять всероссийский староста. В Архангельске Олегу дали работу, паёк какой-то. И вот каждый раз оставлял он треть от своего пайка – хлеб, сухарики, рыбу, что-нибудь ещё – и в мешочек всё складывал. А потом носил голодным. Это было мучительно, потому что вы представляете: приходишь – лежат дети, глаза голодные. И кому дать? Как-то, видя растерянность Олега, к нему подошла женщина, предложила помощь, и он стал ей отдавать вот эти крохи. Она рассказала Луке (Войно-Ясенецкому), что есть такой интеллигентный молодой человек, и Лука пригласил его на чай. Так они познакомились. Это было осенью, а потом у Луки кончился срок и он уехал.

А когда уж мы с ним приехали на Соловки – Боже мой, это такое захолустье было! Бодрые молодые люди торговали черепами по три рубля штука с монастырского кладбища у разрушенной Ануфриевской церкви. Черепа были покрыты лаком, и они говорили, мол, можно пить из этих черепов, как русские князья, а можно сделать пепельницу или шкатулочку для украшений.

А когда мы были в Архангельске, то совершенно случайно, отделавшись от человека, который сопровождал нас, встретили мужчину, уже очень немолодого, который в 15-летнем возрасте пришёл в лабораторию, где лечил Лука (Войно-Ясенецкий). И этот немолодой человек, с характерным архангельским говорком, рассказал историю, подтверждение которой я не так давно прочла, правда там иначе изложено. К Луке пришёл кагэбэшник или партийный какой-то деятель. У него была шишка сзади. Святитель Лука сказал, что это гигрома. Он уложил его и… молотком как стукнет по этой опухоли! Конечно, взвился тот кагэбэшник, стал ругаться, сказал, что, мол, я тебя, поп поганый, упеку. Все испугались, подумали: «Ну, пропал наш батюшка!» Это наш собеседник в красочных выражениях пересказывал. А через некоторое время кагэбэшник пришёл с извинениями. А в одной книге я прочла, что с букетом роз. Но в то время достать розы там было трудно.

Вот что мы находим о встрече с архиепископом Лукой в книге Олега Волкова «Погружение во тьму»:

«На богослужения приходилось идти далеко за город, в кладбищенскую церковку, вот почему Преосвященный и брал меня иногда с собой. Служить ему было запрещено, и на службах он присутствовал наравне с мирянами. Даже никогда не заходил в алтарь, а стоял в глубине церкви налево от входа…

– Мне-то ничего не сделают, даже не скажут, если я служить вздумаю, – говорил владыка. – А вот настоятелю, церковному совету достанется: расправятся, чтобы другим неповадно было…

Кладбищенская церковь на окраине Архангельска всегда полна. Молящиеся – в большинстве те же измученные, придавленные безысходностью, разорённые крестьяне, что и на городских улицах. Самые отчаявшиеся лепятся к паперти… у владыки всегда припасён кулёк с едой. Раздать её он поручает монашке, прислуживающей в храме».

– Расскажите, как вас Лука познакомил с архимандритом Нектарием (Антонопулосом), настоятелем монастыря в Фивах.

– Отец Нектарий был в Крыму, чтобы поклониться праху святителя Луки. Надо сказать, что в Греции почитать Луку начали раньше, чем у нас. Это заслуга Нектария, целиком – он нашёл этого святого и полюбил. И вот в одну из этих поездок женщина какая-то, просто из толпы, подарила отцу Нектарию книгу «Погружение во тьму» – естественно, на русском. Он сказал переводчице: «Оцени, стоит ли переводить». Она сказала: «Стоит». Отец Нек­тарий – человек очень дотошный, а в книге написано, что Олег в 20-х годах работал в Греческом посольстве, значит, там должны были сохраниться документы. Нектарий пошёл в архив, где архивариус сердито встретила его: «Что же вы приходите перед закрытием?!» – «Ну, пожалуйста, дайте…» Она вынесла ему огромную кипу документов того времени. Времени осмотреть всё это не хватало, и он вытащил первую попавшую папку. Это были очень интересные документы. А Олега арестовали, когда он работал в Греческом посольстве, и вот греческий посол написал письмо своему правительству: «Не можете ли вы заступиться за этого молодого человека?» Конечно, заступиться не могли, но это факт… А книга была переведена на греческий язык. Получается, отец Нектарий узнал о книге Олега благодаря святителю Луке. Кто познакомил Олега с Грецией? Я так и считаю, что это Лука. Отец Нектарий впоследствии хотел приехать повидаться с Олегом, даже был уже в пути, но задержался в Оптиной, и Олег его не дождался, был уже без сознания, и я отказала ему.

* * *

– Какое место в жизни Олега Васильевича занимала вера?

– Вера в семье была, конечно. У его тётушки духовником был Иоанн Кронштадтский. И когда она постилась, то просила у него благословения поститься очень оригинальным образом: не читать французских романов. Только это. Ведь смысл-то поста как раз себя обуздывать в своей главной страсти.

Я была невоцерковлённой, и грамотно, что ли, верить меня научил Олег. Он мне подарил Евангелие, которое стало для меня как откровение. И вообще я считаю, что Господь Бог меня за ухо привёл к вере, именно за ухо взял и привёл, – улыбаясь, Маргарита Сергеевна показывает на себе, как это могло выглядеть.

– Кто-то и без веры прекрасно живёт…

– Нет, они живут не прекрасно. У них в душе или зависть, или стремление возвыситься. Понимаете, вера как-то от дурных чувств отсекает. Ты больше жалеешь людей. И самой как-то счастливее. Блажен, кто верует! Да, кстати, нас с Олегом венчал отец Дмитрий Дудко. Это очень интересный батюшка был. Когда-то Олега спросили, что для вас подвиг, он сказал, что подвиг – это когда неизвестный батюшка служил в ночном соловецком лесу, зная, что за это полагался расстрел.

* * *

– Что вы слушали, какую музыку?

– Олег любил песни Окуджавы. Булат Шалвович был нашим соседом по дому, поэтому я его неплохо знала. Вот романс «Любовь и разлука». Как там замечательно: «Но что-то погасло вдали…» И ведь рукопись «Погружение во тьму» Булат Шалвович вывез за рубеж, во Францию. Он, конечно, рисковал, но сунул рукопись за обшивку и провёз. Но вообще-то мы были из разных, что называется, «песочниц». Ну, можно представить окружение поэта-песенника. А Олег всё больше занимался экологией, обустройством России, защищал природу. Вы не представляете, сколько крови на это у него ушло…

* * *

30 мая. В комнате горит торшер. Чай выпит, пирог съеден (но не весь, слишком он большой), сюжет для телевидения записан… Я уже вижу, что в передачу не войдёт много из того, что я сегодня услышал, поэтому задумываюсь о том, чтобы рассказать о встрече с Маргаритой Сергеевной в газете. Прощаюсь, собираю оборудование, а хозяйка в это время ворчит:

– До чего безграмотный народ – телевизионщики! Я даже записываю иногда перлы. Например, один сказал вместо «духовности» «духовитость». Как вам нравится? И почему называют крестьян «аграриями»? Вот слушаешь их и думаешь: «Боже мой! Ну хоть немно­жечко…»

– А вы ворону не хотите сфотографировать? – неожиданно предлагает Маргарита Сергеевна и тянет меня на балкон, где в клетке прыгает воронёнок. – Я зову его Карлушей. Мы подобрали его, когда кошки хотели его сожрать. Он несколько дней был без родителей, ходил по газону. А дочка принесла его. Надо бы научить его летать…

* * *

В 1988 году на экраны вышел фильм «Власть Соловецкая» – о Соловецком лагере особого назначения. Картина была показана во всех кинотеатрах СССР. И это стало настоящим событием. Для меня фильм, в котором делились своими воспоминаниями Дмитрий Лихачёв и писатель Олег Волков, стал потрясением. Тогда я не знал, что спустя тридцать лет мне посчастливится познакомиться с семьёй замечательного русского писателя Олега Волкова.

← Предыдущая публикация Следующая публикация →
Оглавление выпуска

Олег Волков — о писателе

Когда я только-только начала подвизаться на литературном поприще (это были высокорейтинговые фанфики про Тора и Локи), то мне был дан совет, простой и прекрасный в своей гениальности.
Он звучал так: «Пиши для умственно отсталого ребенка».
Плевать, что ты пишешь порно без сюжета. Плевать, что ты пишешь очень кинковое порно без сюжета с рейтингом NC-17 (а надо бы 21). Твоя целевая аудитория — умственно отсталый ребенок примерно лет пяти. Ему все надо объяснить, рассказать, показать, объяснить еще раз и разложить по полочкам, а потом на всякий случай в эпилоге еще раз объяснить.

Конечно, совета я не послушалась. Мне было 23 года, я жаждала новых форм и изысканных метафор. Мне хотелось поднять порево по Марвел на новый уровень. Меня ждал полный провал.
Будь я поумнее (а потом я стала поумнее), я бы поняла, что жить надо так, как будто твоя ЦА — умственно отсталые дети лет 5. Только так я могу объяснить то, что… А все я так могу объяснить.

Этим можно объяснить буквально любой процесс, происходящий в обществе: от концлагерей до популярности мемов с жабами и Олечки Б*зовой. Умственно отсталый ребенок лет пяти. Хочешь добиться успеха в чем бы то ни было — держи в уме этот образ. Маленький человечек пускает слюни, мажет стены руками, испачканными в шоколаде, и хочет сладенького побольше да картинку поярче. И никогда — это тоже важно, очень, если ты стараешься думать на перспективу — никогда не будет нормальным.

Пожалуйста, господа присяжные, не воспринимайте этот образ на свой счет или, упаси Господь, как оскорбление детей с пороками развития! Этот образ — всего-навсего отражение нашего прогрессивного человечества. Конечного потребителя, который так или иначе оценивает твой талант: лайками, комментариями, сохранением в закладки, но в конечном итоге — рублем. Или долларом, если вам повезло.

Итак, при чем же тут Олег Волков и период репрессий, который — вот ведь внезапно — начался задолго до геноцида, устроенного Гитлером? (И в этом мы перегнали Германию, уххх, можем повторить!)
Все просто. Те, кто остались в России, совершили уже известную нам ошибку. Они недооценили непредсказуемость тупизны. Они решили «Ну не будут же они…»
Будут.
Достаньте из памяти чуть задвинутый подальше моими рассуждениями образ того самого ребенка, который пускает слюни и запускает грязную ручку в коробку с шоколадными конфетами.
Он — не будет?
Будет.
И они будут.

Я прочла очень много книг про репрессии, концлагеря, Холокост, мои родственники, ныне погибшие, пережили гонения. Уверена, останки некоторых из них можно найти на тех же самых Соловках. Мысль о том, что «ну не станут же они» следует лейтмотивом через истории погибших. Знание того, что еще как станут, красной нитью переходит через истории выживших.
Вопрос выживания в итоге сводится лишь к тому, к чему ты готов морально и физически.

Олег Волков выжил, потому что был готов ко всему. О том, что вогнало бы в кому людей моего поколения, они пишет спокойно и обыденно. В нем нет Гинзбургского «Как они моглиииии!». Видимо, образ умственно отсталого ребенка, который способен на все, жил где-то на задворках его сознания.
Да и куда было податься поросенку Петру тех времен? В Европе вот-вот раскинет крылья фашистский орел, оставались только другие континенты.
Как говорилось в старом анекдоте, дайте мне другой глобус.

Что ж, пока другого глобуса у нас нет, и мы все еще здесь — на постсоветском пространстве, где образ Сталина неожиданно до сих пор популярен, насаждаем и вообще уже 65 лет как Сталина на вас нет. Это удивило бы, но вспоминаем нашего пятилетку — ему показали красивую картинку о том, как при товарище Сталине было хорошо, он шоколад (которого при товарище Сталине не было, но ему об этом не сказали) по пухленьким щечкам размазал и давай в ладоши хлопать.
На аргумент «Да ты бы сейчас лежал в братской могиле где-нибудь на тех же самых Соловках» наш герой убирает ручки от пухлых щечек, хлопает круглыми глазками и отвечает: «А меня-то за что?». Не поверишь, милый друг, но те, кто там оказались, задавали абсолютно тот же вопрос. Даже глазками хлопали абсолютно так же.
Увы, работа над попыткой скрыть произошедшее в советских лагерях проводилась — и проводится — куда более тщательно, чем попытка фашистов скрыть то, что происходило в каком-нибудь Дахау. В конце концов, у советского правительства было куда больше опыта в этом деле, чем у дилетантов-немцев: массовые расстрелы на Соловках имели место в 1929 году, а сам лагерь в это время существовал уже несколько лет.
В конце концов, в особо значимых фашистских концлагерях сейчас музеи. Жертвам Холокоста ставят памятники, им возвращают украденные ценности, к их потерям относятся с уважением.

Страна, победившая нацистов, может похвастаться только тем, что до сих пор не открыла все архивы, которые связаны с внутренним геноцидом, ну и запретила парад «Бессмертного барака» на 9 мая. Вот бессмертный полк у нас был, а бессмертного барака — не было.
Увы, умственно отсталым детям тоже бывает стыдно. Но извиняться они не умеют, а умеют только закрывать круглые глазки пухлыми ручками, мотать головой и делать вид, что этого не было.
Сносить памятники, установленные жертвам террора своих против своих, или устанавливать их в таком медвежьем углу, куда не каждый сунется.
Однако, примечательно, что подобные памятники, установленные, как правило, людьми ради людей (а не правительством ради понтов), есть почти в каждом городе нашей страны.

Я не хочу никого оскорблять, но если очередной депутат предложит запретить чулки с подвязками и держаться за руки на улицах, вы знаете, какой образ вызвать в голове.
И если вдруг в ваших светлых головушках промелькнет мысль «Ну не будут же они…» — остановите себя. Скажите себе «Стоп» и вспомните, что эту же мысль думали люди перед тем, как отправиться в свое последнее путешествие по перевалочным пунктам ГУЛАГа. Что именно ее думали евреи в гетто.
Вспомните их истории. И извлеките из их жизней и смертей единственный горький урок, который можно извлечь:
Они будут.
Еще как будут.

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *