Протоиерей Владимир Диваков стал третьим из ныне здравствующих протопресвитеров Русской церкви

-А А+ Фото:

24 мая 2017 года, в день памяти святых равноапостольных Мефодия и Кирилла, учителей Словенских, за Божественной литургией в храме Христа Спасителя патриарх Московский и всея Руси Кирилл возвел протоиерея Владимира Дивакова в сан протопресвитера, сообщает Патриархия.ru.

Священник удостоен этого сана во внимание к усердным трудам на благо Святой Церкви и в связи с 80-летием со дня рождения.

Отец Владимир стал первым священнослужителем, которого патриарх Кирилл возвел в сан протопресвитера, и третьим из ныне живущих клириков Русской православной церкви, носящим этот высокий сан.

Фото: Московская городская епархияДо этого момента сан протопресвитера носили лишь двое священнослужителей Русской церкви: о. Матфей Стаднюк, почетный настоятель Богоявленского собора в Елохове (Москва), и о. Валерий Лукьянов, настоятель Александро-Невского собора в городе Хауэлл, Нью-Джерси, США (РПЦЗ).

Протоиерей Владимир Диваков — секретарь патриарха Московского и всея Руси по городу Москве, секретарь Епархиального совета Московской городской епархии, благочинный Центрального благочиния города Москвы, настоятель храма Вознесения Господня («Большое Вознесение») у Никитских ворот.

Он служит в священном сане с 1962 года. Пастырское служение проходил также в московских храмах святых апостолов Петра и Павла в Лефортове, святителя Николая Мирликийского в Хамовниках, преподобного Пимена Великого в Новых Воротниках, Живоначальной Троицы на Пятницком кладбище.

О сане протопресвитера

Протопресвитер — это высшее священническое звание для представителей белого духовенства в Русской церкви и в некоторых иных поместных Церквах. Звание было учреждено в 1890 г. Сан присваивался священнослужителю, возглавлявшему военное и флотское духовенство в Российской империи.

По Положению об управлении церквами и духовенством военного и морского ведомств 1890 года в России сана протопресвитера удостаивались как главные военные священники, так и священники, занимавшие церковную должность настоятеля Большого придворного собора в Санкт-Петербурге.

Настоятель Большого придворного собора заведовал придворным духовенством, был настоятелем Благовещенского собора и обычно состоял духовником императора и его супруги. На должность он назначался Высочайшей властью, указом Святейшему Синоду. На богослужениях в присутствии Высочайших Особ занимал первое место после архиереев. При нем состояла особая канцелярия, которая заведовала делопроизводством по назначениям на места, принимала метрические и другие книги от придворных священников, заведовала богадельней для вдов придворного духовенства и т. д. Последним протопресвитером придворного духовенства был Александр Дёрнов — с февраля 1915 († 13 октября 1923).

Титул протопресвитера имели также настоятели Успенского и Архангельского соборов в Москве.

После 1917 г. звание пресвитера стало присваиваться в единичных случаях священникам в качестве награды за особые заслуги пред Церковью.

Протопресвитерство не является отдельной степенью священства, это высшее иерейское звание в белом духовенстве, подобно тому как архимандрит — высшее пресвитерское звание в монашестве.

В современной Русской православной церкви награждение саном протопресвитера производится «в исключительных случаях, за особые церковные заслуги, по инициативе и решению Патриарха Московского и всея Руси».

За последние полтора столетия в Русской православной церкви (до ее воссоединения с Русской православной церковью заграницей) было всего пятнадцать протопресвитеров:

Кроме того, в XX веке этого сана удостаивались некоторые священнослужители Русской зарубежной церкви. Сан протопресвитера носили также известные богословы и церковные писатели XX века Александр Шмеман и Иоанн Мейендорф, принадлежавшие к юрисдикции Православной церкви в Америке.

Биография протопресвитера Владимира Дивакова

Родился в 1937 г. в Москве. Окончил три курса московского Электромеханического техникума, а затем Московскую духовную академию и семинарию со степенью кандидата богословия.

Во время обучения начал служить иподиаконом в Богоявленском соборе в Елохове у митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича) и архиепископа Леонида (Полякова).

Фото: Патриархия.ру18 ноября 1962 года хиротонисан во диакона, а 19 декабря 1963 года — в иерея.

Был избран в Епархиальный совет Москвы, затем стал его секретарем.

С 1990 года — благочинный Северного округа города Москвы.

С 1991 года — благочинный Центрального округа, заведующий канцелярией Московской Патриархии.

В 2006 году стал лауреатом премии «Человек года» в номинации «Религия» за вклад в духовное возрождение России.

С декабря 2008 по январь 2009 года — член Комиссии по подготовке Поместного Собора.

Участвовал в работе Поместного собора Русской православной церкви 2009 г. как член Комиссии по подготовке собора.

теги: москва, московская патриархия

Повоюем?

«Лучшая защита – наступление», – говаривал Великий наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий (Воронов).

О том, как доводилось воплощать этот принцип в жизнь при советской власти и далее, вспоминает протопресвитер Владимир Диваков, секретарь Патриарха Московского и всея Руси по городу Москве, настоятель храма Вознесения Господня у Никитских ворот («Большое Вознесение»).

Протопресвитер Владимир Диваков. Фото: Иван Правдолюбов / Православие.Ru

«Ешьте на здоровье», если вы в вечную жизнь не верите

– Откройте! К вам зашел священник!

Открывает.

– Что он тут делает?

– Как что? Отдыхает.

– Точно? – норовят заглянуть ей за спину. – Почему здесь?

– А почему бы и нет?

– Он здесь не прописан!

– Но это наш зять…

В храмах, помню, одно время даже пожертвования на канон обложили налогом

Повернулись, ушли. И такие проверки тогда были на каждом шагу. А может, он на требы сюда зашел? Крестит там сейчас кого-нибудь? Причащает?! Уполномоченному доложим! Регистрацию отберет! (Без нее тогда священнику нигде служить нельзя было – о. В.Д.).

Тогда-то я еще в своем родном храме Святых апостолов Петра и Павла в Лефортово служил, где с детства алтарничал да пономарил. А потом меня, конечно, погоняли с прихода на приход, – это тоже одной из «воспитательных мер» у властей считалось.

Все пытались контролировать! В храмах, помню, одно время даже пожертвования на канон обложили налогом. Один батюшка всю пожертвованную на помин душ усопших снедь смахнул, помню, да и отнес этим товарищам:

– Ешьте на здоровье! – высыпает им прямо на стол.

«Я понял, в чем моя вина!»

Храм Святителя Николая Мирликийского, что в Хамовниках

Спустя три года меня вдруг в храм Святителя Николая Мирликийского, что в Хамовниках, переводят. Вскоре вызывает меня уполномоченный по делам религии генерал КГБ А.С. Плеханов. Кабинет у него находился в районе Лубянки, на Кузнецком мосту – огромная такая комнатища. Захожу, он там в углу затаился.

– Здравствуйте! – говорю.

Молчание.

Я постоял-постоял.

– Александр Степанович, здравствуйте! – повторяю.

Опять молчит. Смотрит исподлобья. Видимо, он ко всем священникам как к заведомо арестованным относился.

Я уже было раскланяться решил, а он как заорет:

– Фамилия!!!! Имя!!! Отчество!!

Я представился.

– Какая религиозная организация!?

Отвечаю.

– Регистрация?!!!

Предъявил, но из рук не выпускаю. А то тогда, бывало, уполномоченный положит ее в стол, и вот стоишь гадаешь: отдаст он тебе ее или нет?..

– Кто вам дал право выгонять людей из церкви?!!

– Погодите, – медленно произношу, – кого это я выгоняю?

– Если я говорю, значит, знаю, что говорю!

– Интересно.

– Вы с обряда Крещения гоните!

Протопресвитер Владимир Диваков Был у нас там инцидент с одним иудушкой – прямо во время Крестин начал богохульствовать, насмехаться.

– Слушай, не надо, – подошел я к нему, – выйди. Бабушки крестить помогут.

– Так он неверующий, – поясняю уполномоченному.

– Ваше дело обряд совершать!

– Послушайте, – говорю, – я и совершаю. По чинопоследованию таинства Крещения я просто обязан был спросить: верует ли человек и как он верует?

– И что же, если я в церковь приду, вы и меня выставите?

– Смотря как будете себя вести…

– Это не ваше дело! Для этого есть Исполнительный орган.

Это власти на Архиерейском соборе 1961 года продавили такое постановление, чтобы вся власть в каждом конкретном храме этой навязанной извне структуре переходила.

К нам еще в храм в Лефортово, помню, заявились два таких юрких мужичишки в кепочках:

– Где у вас красный угол?

– Какой красный угол?!

– Ну, где нам проводить собрания. Я буду председатель вашего Исполнительного органа, а это – кассир.

Через месяц сбежал один, а за ним и другой, прихватив с собой кассу…

– Ну, вот если вы придете ко мне на Исповедь, – объясняю тогда Плеханову, – я же вас до Причастия не допущу, потому что вы неверующий.

– Вы нарушаете закон! Выдворять кого-либо – это дело Исполнительного органа прихода!

Тут у меня мелькнула мысль…

– Я понял, в чем моя вина! – тут же начинаю соглашаться. – Не научил я людей вере! Вот в чем провинился!

– Что… – опешил он. – Кто вас вере кого учить заставляет?

– Вы! – перешел я в наступление. – Человек говорит, что он член партии, и ему не полагается верить. Моя вина, что я не научил его вере.

– Я?!! – оказался он не готов к такому повороту событий и попятился назад: – Вы не так меня поняли… Вы правильно поступаете. Нельзя таких людей допускать до обрядов. Получается «и нашим, и вашим споем и спляшем»…

Тут же, видимо, кнопочку под столом нажал. Секретарша засеменила: чай, галеты принесла.

– Да вы присаживайтесь, – приглашает. – Вы же академию закончили, законы знаете…

«Так… – думаю я, – то, как звать меня, был не в курсе, а тут, оказывается, уже и насчет академии осведомлен!»

Вы делайте то, что вам положено… А этих Жуковых гоните в шею… Не наше дело в ритуалы вникать

– Гм-м… Александр Степанович, а вот панихиду, – решился тут спросить я, – на кладбище можно служить?

– А вы что, инструктаж не проходили?

– Да я в то время болел…

– Только в момент захоронения. Только! Вы же понимаете, чем можете поплатиться за совершение панихиды в другое время?

И опять давай про регистрацию да про налог, что за три года не расплатитесь.

– Да? – прикидываюсь дурачком. – Кто бы мог подумать… Не знал. Ну, ладно.

– А что? Нарушали?

– Да вот как-то попросили, – потягиваю чаек с галетой, – нарушил.

– Вот как?!

– Да я и сам не знал, как поступить. Пришли из Посольства Западной Германии… – смотрю – у него лицо вытягивается, – и попросили отслужить панихиду на Немецком кладбище.

– И что?

– Пошел послужил.

– И правильно сделали! Закон же наш, для внутреннего употребления! Вы бы и нам еще позвонили, чтобы мы вам во избежание вообще каких-либо неприятностей сопровождающего выделили.

– Да тогда выходные были…

– А вы в следующий раз на будни выполнение такой просьбы отложите и звоните нам! – весь аж трепещет.

Долгое время они меня потом не трогали.

Эксцентричное поведение

Протопресвитер Владимир Диваков и митрополит Тихон (Шевкунов) С ними надо было просто уметь воевать. Про архимандрита Алипия (Воронова) владыка Тихон (Шевкунов) хорошо в своей книге «Несвятые святые» написал. А мне еще такой архиепископ – Сергий (Ларин) – запомнился. Тоже яркая личность.

Из обратившихся обновленцев, – такого нрава, что от него чего угодно ожидать можно было… Среди советских работников он упорно распускал слухи о том, что близко знаком со Сталиным… Его побаивались.

Однажды в епархию какой-то чин НКВД заявился – и требует с порога:

– Архиерея сюда!

Его Высокопреосвященство не торопясь надевает рясу с огненными отворотами, красную скуфью, берет знак своей архиерейской власти:

– В чем дело?! – появляется на самом верху высоченной лестницы да стучит этим посохом: – Вон отсюда! Вон отсюда!!

Тот пробкой и вылетел – на всякий случай.

Показательно этот архиерей и появился там, на своей новой кафедре в Ростове. Приехал, а въезжать некуда. Подает запрос на возвращение Церкви для размещения Епархиального управления одного из некогда принадлежащих ей зданий. Тогда, в 1947-м году, это казалось настолько абсурдным, что власти даже отвечать не стали.

Они-то сами лучшее из церковных зданий в самом центре города себе и облюбовали…

И вот в ослепительно яркий южный день подъезжает к крыльцу горисполкома архиерейская машина… Дверца распахивается, оттуда сановито выходит владыка. В той самой, с огненными отворотами, рясе и в красной скуфье. Посохом, характерно постукивая о ступени, вот он уже в первый кабинет кого-то из начальников прошел:

Обошел так все здание на глазах у оцепеневших советских клерков и уехал.

Через пару часов звонок:

Хорошая школа для будущего Патриарха

Святейший Патриарх Пимен (Извеков) Потом я был на похоронах владыки Сергия (Ларина). Его в 1967-м году в подмосковной Мамонтовке хоронили. Все уже стали расходиться, а Святейший Пимен (Извеков), смотрю, все еще стоял и стоял у его могилы…

Помню, когда о Святейшем Пимене писал свою книгу архимандрит Дионисий (Шишигин), он никак не мог найти данных о периоде его заключения: когда и где будущий Патриарх сидел, какие лагерные «послушания», как это тогда называлось, нес.

– Как бы про 1930-е и 1940-е годы выяснить? – все допытывался потом и отец Сергий (Голубцов). – Мне надо книгу выпускать, а тут белое пятно!

– Ну, вы все напишите, а пробелы оставьте, – утешал его отец Матфей Стаднюк, который нес тогда послушание патриаршего секретаря. – Мы Его Святейшеству передадим, а он там, может, и заполнит что-нибудь…

– Да что ж это такое? Неужели нельзя выяснить про этот период?! – так и бился отец Сергий.

Да и от отца Дионисия тогда еще многое было сокрыто.

Потом уже я где-то только у отца Тихона (Шевкунова) в книге первые данные на этот счет прочитал.

А когда видел Святейшего Пимена у могилы владыки Сергия, я и сам еще не догадывался, почему он так долго у нее стоит…

Оказывается, как только он вышел из заключения, нигде не мог устроиться. Мыкался по Одессе. А потом владыка Сергий (Ларин) его к себе келейником взял. После секретарем сделал, а далее уже будущий Патриарх в Псково-Печерскую обитель попал, а оттуда – в Троице-Сергиеву лавру и далее: пошел на повышение.

Но побыть при владыке Сергии (Ларине) – это, наверно, была хорошая школа для будущего Патриарха.

Ваше Святейшество! – изумился тот. – А кто мне дверцу машины открывать будет?!!

Вот представьте себе. 1948-й год. В Москве проходит Всеправославное совещание. Архиереям строго наказали быть без сопровождающих. Отговоркой было отсутствие мест в гостиницах. Послушно в одиночестве явились владыки, за исключением Его Высокопреосвященства Сергия (Ларина)…

Ему тогда даже Патриарх Алексий I шепнул на ушко:

– Сказали: без сопровождающих…

– Ваше Святейшество! – во весь голос изумился тот. – А кто мне дверцу машины открывать будет?!!

Сопровождал его игумен Пимен (Извеков).

Святая простота

Каждый тогда на своем уровне воевал. Помню, зачастили как-то проверяющие из райисполкомов в храмы. Квитанции требовали им показать, якобы для уточнения правильности их оформления. А сами тут же адреса, телефоны переписывают. Звонят по месту работы тех, кто ребенка крестил или еще в каком таинстве участвовал. А то и на дом приезжали:

– Бабушка, тебя вот причащали, да?

– Причащали, – радуется старушка: надо же, молодежь интересуется!

– А что ж ты ни копейки на такси не дала?

– Как не дала? Я ему 10 рублей дала…

Тут же записывают.

– Подпиши!

Та подписывает.

К следующей – с другим вопросом:

– Что ж ты такими деньгами разбрасываешься? 50 рублей священнику на руки! Это откуда ж у советских пенсионерок такие суммы?

– Какие 50?! 15!

– Подпиши!

Собрали такие расписки и вызвали священников в райисполком.

А один молодой батюшка от бабулек еще ранее услышал, кто к ним приезжал. Полистал за свечным ящиком квитанции, да и сам их всех опять объехал…

И вот созванных отцов ставят перед фактом:

– Ваш доход за требы подсчитан! – и победоносно умножают его на 365 раз по количеству дней в году… – Это ваши новые налоги! – предъявляют сумму, превышающую трехгодичную зарплату священника.

– Ничего подобного! – вскрикивает вдруг этот молодой батюшка.

– Что такое? Вы с этим не согласны?!

– Конечно, нет!

– Поехали! – предлагают ему. – Проверим и все вам докажем! Машина во дворе!

– Поехали!

Приезжают к первой причастнице:

– У вас этот священник был?

– Был.

– Обряд совершал?

– Совершал.

– Ты говорила, что ему 10 рублей дала?

– Да не в руки, конечно, дала, в карман плаща положила.

– Мать, может, ты не в тот карман положила?

– Может, и так.

Ко второй – то же самое:

– Только я ему не в руки дала, а на берет там, в коридоре, на вешалке положила.

Так троих или четверых объехали, плюнули на все это, лишь предупреждением пригрозив.

Как нам тезка святителя Николая помог

Больше всего проблем было с ремонтом. Косметический еще позволяли сделать, а вот капитальный – ни-ни! Тут уж старосты, как могли, выкручивались.

В храме Святителя Николая в Хамовниках старостой был раб Божий Иван Федорович Гусев, очень благочестивый человек. Он всего себя отдавал служению Церкви. От какого-либо жалованья отказывался:

– Я не ради зарплаты здесь, я пенсию получаю.

Раньше всех приходил на работу, позже всех уходил. Делал все возможное и невозможное. Только Господу Богу известно, чего ему стоило оформить ремонт на 4 тысячи, при том, что работ там было на все 40!

Тут же нагрянула проверяющая комиссия:

– А где вы красочку купили? А кисточки? – почти год так доискивались, проверяя, были ли в этом магазине в то время такие товары и т.д.

Уж больно на видном месте этот храм стоял. Он у властей тогда – как бельмо в глазу. Это сейчас там торговый центр построили, что церковь почти не видно, а тогда даже деревьев не было, чтобы его загораживать.

Ехал мимо Хрущев в 1957-м году на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Лужники, да и распорядился градостроителям: «Принять меры!!!». Я потом общался с архитектором Константином Тихоновичем Топуридзе, который взял да изогнул линию Комсомольского проспекта, но именно так, чтобы сохранить святыню!

А потом и мы еще с Иваном Федоровичем ранее обшарпанный храм просто на загляденье выкрасили в яркое сочетание оранжево-алого, белого, зеленого, а по фасаду еще и иконы повесили.

И тут опять теперь уже первого секретаря Московского комитета компартии В.В. Гришина нелегкая понесла той дорогой…

– Как?! Комсомольский проспект начинается с храма?!! – взбесился он. – А икон понавешали, чтобы комсомольцы на них молились?! Да это же идеологическая диверсия!

Так и на Константина Тихоновича ранее вне себя от ярости Хрущев, перемежая ор матерной бранью, топал:

– Вам слово партии не закон! Вы теперь сами вне закона!

– Если бы вы знали, чего мне это потом стоило, – рассказывал мне после этот удивительный архитектор.

С ним все даже здороваться перестали, считали его уже за «списанного». А ему потом, в конце 1970-х, кстати, первому из советских архитекторов Международную премию за умелое сочетание старой и новой архитектуры дали.

А к нам после филиппики Гришина из райкома компартии тут же комиссия заявилась. Но и в ней замечательнейший человек Николай Николаевич Соболев, возглавлявший тогда Комитет по охране памятников, оказался!

– Это же вы так просто промыли иконы?

– Да, – вдруг понял я, какое он изящное предлагает решение проблемы. – Точно! Промыли! Знаете, когда там краскопультом работали, смотрим, что-то под побелкой… Мы и начали мыть!

А у нас там эти новенькие иконы под XVII век стилизованы.

– Ну, надо же, – продолжает изумляться Николай Николаевич. – Как раньше иконы писали! Сколько столетий, а они – как новые! Знаете, бывает, возьмут черную доску, – обращается к понурившимся партийным членам комиссии, – промоют ее, а там такой красоты икона!

Те кивают, не хотят показаться неучеными.

– У меня по части искусствоведческой никаких претензий тут нет… – резюмирует так ловко взявший инициативу тезка святителя Николая. – Где совещание продолжим? – поторапливает их уже оттуда. – Наверное, в райкоме партии?

– Мне тоже, – спрашиваю, – ехать?

– Вы что с ума сошли? – уже оборачиваясь, улыбается мне.

Храм отстояли. Но меня оттуда перевели. Власти хотя бы так отомстить попытались. Тем более что я там еще и ограду храма на историческое место передвинуть успел, чем тоже вызвал их раздражение.

Котлован

Фото сделано ориентировочно в 1985 году. Слева направо: псаломщик храма прп. Пимена Великого Виктор; клирики того же храма: протодиакон Сергий Громов (+); протоиерей Василий Бланковский, настоятель протоиерей Димитрий Акинфеев (+), протоиерей Владимир Диваков, протоиерей Владимир Еремин, протодиакон Сергий Голубцов (+); псаломщик Валерий Комзолов (в дальнейшем священник Заиконоспасского монастыря)

Так я и оказался в храме Преподобного Пимена Великого, что в Воротниках. Казначеем там был «законопослушный» гражданин, который лет 30 там уже, в угоду собственному карману да антирелигиозной политике власть имущих, промышлял.

Скажут ему: крыша течет, он тут же отзывается:

– Сейчас подчиним!

Посылает сторожа, тот берет мешковину, макает ее в масляную краску и приляпывает на дыру. Казначей всем улыбается:

– Сделано!

То же самое с куполами: марлечку подложат, подшпаклюют, подтонируют…

– Готово!

Эту бутафорию, как спохватились, поняли, что всю уже целиком менять надо, ремонтировать там уже было нечего. Крышу перекрыли, купола поставили новые. И это опять же умудрились сделать в условиях запрета на капремонт.

И тут я еще затеял церковную ограду на историческое место вернуть, – тогда постоянно прихрамовую территорию урезали.

– Да зачем вам это надо? – заохали боязливые из служащих и сотрудников. – Нам же теперь отвечать придется!

Про храм на Пятницком кладбище говорили: оттуда уже разве что в могилу

Им-то – обошлось. А меня опять перевели, считай, что сослали. Потому что про храм Троицы Живоначальной на Пятницком кладбище тогда так и говорили: оттуда уже разве что в могилу.

– Там вам уж никакую ограду никуда двигать не придется, – насмехался уполномоченный, – там все оградки прочно вкопаны на свои места…

Там на приходе было далеко не церковное «духовенство»: литургию служили скоропалительно, а попробуй что сказать – кулак покажут…

Помню, приходишь, открываешь храмовую дверь, а внутри чернота нависает! Калорифер не предназначен для топки углем, – только объяснить попробуешь, а тебе:

– Служите в холоде! – огрызаются.

Удалось там батареи установить, котел поставить. Но, главное, я там открытия приписного храма Симеона, епископа Персидского, добивался.

Церковь открыли. А меня опять перевели в… концертный зал! Он тогда в храме Большое Вознесение у Никитских ворот располагался.

А до этого там вообще Энергетический институт был, и по центру такая странная махина висела, – с помощью которой искусственные молнии изучали. От их ударов все здания в округе тряслись, а здесь, значит, такой бункер был, и вместо него – я как вошел, смотрю, – котлован остался!

Супруга моя тоже заглянула в него – и, видимо, памятуя присказку о том, куда после храма на Пятницком кладбище переводят:

– Вот тут тебя и похоронят! – вдруг сказала.

– Это слишком большая честь, – отвечаю.

Только мы там осмотрелись, отец Матфей Стаднюк звонит:

– В Успенском соборе Кремля первая литургия состоится, а потом крестный ход к вам пойдет!

«К нам» – это, конечно, пока еще громко сказано было. Тогда, бывало, идешь и сам не знаешь: пустят тебя сегодня внутрь или нет? Дирекция концертного зала там все никак свои позиции сдавать не хотела. Мы и стали тогда утром и вечером каждый день служить, чтобы просто уже и не выходить из храма.

Тот крестный ход был, кстати, первым, что прошел со времен советских запретов по улицам Москвы. 23 сентября 1990 года.

Но какие нам еще бои предстояли…

(Продолжение следует.)

Протоиерей Владимир Диваков: «Не мыслю себя без Церкви»

Источник: Патриархия.RU

14 июня 2007 года настоятелю храма Большое Вознесение у Никитских ворот, Секретарю Епархиального совета г. Москвы, Заведующему Канцелярией Московской Патриархии протоиерею Владимиру Дивакову исполняется 70 лет. Накануне юбилея отец Владимир дал интервью корреспонденту Пресс-службы Московской Патриархии.

— Отец Владимир, расскажите, пожалуйста, о своем детстве и юности.

— Мне было 4 года, когда на 4 день войны родился брат, и нас отвезли к бабушке в Белоруссию. Всю войну мы провели на оккупированных территориях. О том времени у меня осталось много детских воспоминаний. Приходилось и в землянках жить, и от партизанов мы страдали иногда — не все они воевали, некоторые и мародерствовали. В памяти остались разные картины. Помню, когда немцы храм открыли, народ повалил — столько радости было.

Потом уже, когда вернулись с матерью в Москву (а отца не стало еще во время войны — он погиб на фронте), стал ходить в храм Петра и Павла в Лефортове. Помогал в алтаре. Помню, что стихарей было только два и мы с другими детьми их делили, надевали по очереди. Начиная с 7 лет я жил полностью церковной жизнью. Позже, поскольку я окончил только 7-летнюю школу, а маме было трудно нас воспитывать и кормить, пришлось идти в техникум учиться и работать.

Проучился три года, а потом один батюшка сказал, что после техникума меня в семинарию не примут, поскольку пошлют по распределению. Поэтому надо было срочно идти поступать в семинарию. Поехал в семинарию, а я был робкого десятка, пришел — походил и ушел. У мамы духовником был отец Тихон (Агриков), когда он услышал о моем намерении, то взял меня за ручку и отвел в семинарию, где под его диктовку я написал прошение. Это был 1957 год, уже начались проблемы в церковной жизни.

Пришел поступать в семинарию и попал к тогдашнему инспектору архимандриту Леониду (Полякову). Стал он спрашивать: «А вы с какого года в комсомоле?» — «Да я не стал вступать, предлагали, но отказался». Он вдруг начал возмущаться: «Это что за отношение к комсомолу, кто целину поднимает? Кто едет на стройки севера? Что за отношение к комсомолу?!» Я лепетал, что это несовместимо, что это антирелигиозная пропаганда и так далее. Ну, говорит, понятно ваше отношение к комсомолу, может быть вы еще и строй наш осуждаете? А вот вы Евангелие читали? Я говорю — не полностью, но Закон Божий учил по настоянию матери. Родной мой, говорит, не годитесь вы нам для первого класса и выставил меня за дверь. Но потом оказалось, что меня во второй класс сразу определили с обязательством сдать за 1 класс предметы.

В 1960 году закончил семинарию, женился, и в 1962 принял сан диакона. В Богоявленском кафедральном соборе был и диаконом и иподиаконом в то время, когда настоятелем собора был архиепископ Можайский Леонид (Поляков). С ним пришлось посетить почти все приходы Московской области.

— Вы видели церковную жизнь того времени изнутри, какой она была тогда?

— Очень тяжело было — ставили каких-то колхозников управлять приходами, а их ничего кроме прибыли не интересовало. Но владыка Леонид находил всегда мудрые решения, чтобы их принудить заниматься храмом.

Со мной в связи с этим однажды произошел такой случай. Куроедов, недавно ставший тогда председателем Совета по делам религий, приехал в Академию и посетил классы. Главный вопрос его был — какое у нас отношение к собору 1961 года (На Архиерейском Соборе 1961 года было принято решение, согласно которому власть в приходах передавалась «исполнительным органам». Они назначались местными органами советской власти, а настоятель не только не возглавлял этот исполнительный орган, но даже не был его членом. С этого времени он имел статус «рабочего по договору», который приходской совет мог расторгнуть в одностороннем порядке в любое угодное ему время. — Прим. ред.). Когда в нашем классе он задал этот вопрос, я высказался против. Он удивился, попросил пояснить. Я ответил: «Посещали мы один храм и, представляете, решил староста подновить живопись и взял художников из местного клуба — так они испортили росписи, замазали все краской — чего можно от художников из клуба ожидать? Надо, чтобы человек, который управляет жизнью храма, мог бы разбираться в таких вещах. Мы здесь изучаем археологию, историю архитектуры и живописи — зачем? Ведь нам в жизни применить эти знания не дадут, а какой-то колхозник будет такие вещи делать. Я считаю, что священник должен быть членом двадцатки, мое такое мнение». Он похвалил за откровенность и ушел, а меня стали ругать, как бы чего не вышло, но последствий от моего выступления не было, а могли бы и быть, если уж архиереев перемещали с легкостью.

— Как устроилась Ваша жизнь после окончания духовных школ?

— Когда я заканчивал обучение, отец Матфей Стаднюк, настоятель храма Петра и Павла в Лефортове в то время, уезжал в Александрию и приехал в Академию за священником вместо себя. Ему принесли несколько личных дел, но когда он увидел мое дело, сразу забрал меня к себе, и я трудился три года в храме Петра и Павла в Лефортове после него.

Затем 13 лет служил в храме святителя Николая в Хамовниках. Там сделали ремонт — и внутренний и внешний, все по паспорту, как до революции было, снаружи на храме восстановили иконы. Как-то приходят из райкома товарищи, даже комиссию назначили, потому что, как объясняли, проезжал Гришин, увидел иконы на храме и пришел в возмущение от того, что в начале проспекта Комсомола стоит такое. В комиссии участвовал председатель Комитета по охране памятников Н.Н. Соболев, прекрасный русский человек. Пришел, посмотрел и говорит: «Вы что — промыли просто иконы?» Да, говорю, промыли просто (сообразил, что он нам помочь решил). Смотрите, говорит, как писали иконы раньше — столько лет и все стоит, не портится. И членам комиссии неудобно стало, поддакивать стали, а он говорит, что правильно сделали, грамотно, лаком покрыли, а по идеологическим причинам — это не по моей части. А по идеологическим причинам им неудобно было что-то делать, решили перенести заседание комиссии в райком партии. Но так больше их и не видели, все как-то прошло само по себе. Но подобные инновации не остались без внимания уполномоченного по делам религий.

В 1979 году меня перевели в храм преподобного Пимена Великого. В этом храме я прослужил 8 лет, и там тоже пришлось заниматься реставрацией. Наконец меня назначили настоятелем в такой храм, про который говорили, что отсюда или куда-нибудь сошлют, или в могилу. Это был храм св. Троицы на Пятницком кладбище. Там была тяжелейшая ситуация, священники были далекими от Церкви людьми. Так, священник мог отслужить литургию за 20-25 минут, и говорить что-то было бесполезно, только кулак и покажут.

— Сейчас многие священнослужители, особенно молодые, не всегда понимают, насколько было тяжело в советское время жить в Церкви. Но при этом, как Вы говорите, даже храмы удавалось восстанавливать.

— С одной стороны тяжело было — контролировали, даже частные требы должны были проходить по согласованию с соседями. Одно время даже пожертвования на канун обкладывали налогами, так один батюшка принес целый мешок еды с кануна в финотдел, вывалил на стол — «ешьте на здоровье». Но все же дело делали, хотя особенно тяжело было с ремонтами храмов. Косметический ремонт можно было сделать, а капитальный запрещали, и старосты выкручивались, как могли. В Хамовниках был прекрасный староста, который оформил ремонт на 4 тысячи, а там на 40 тысяч было работ. Проверяла комиссия — 8 месяцев ходили, все узнавали, вплоть до самых мелких подробностей (где кисти купили, кто краску продал), так ничего и не нашли. За его жертвенность Господь его миловал.

Но были храмы, где были послушные властям старосты. Из-за таких храмы начинали разваливаться. Скажем, вместо того, чтобы купола перекрывать, замажут дырку марлей, затонируют в цвет, а дыры через полгода опять проявлялись. Атмосфера была тяжелая, но многие старосты воцерковлялись.

Всякое бывало. В одном храме был староста, пришел на работу к концу года, когда годовой отчет сдавать, а годовой отчет был — страшное дело, нужно было его строго до 10 января сдать, иначе большие проблемы могли быть. И вот он приходит в храм — впервые, ничего не знает, все для него в новинку. Видит, люди подходят к столику, что-то целуют. Он у священника спрашивает, а что это они, мол, делают, чего целуют, а он ему серьезно так говорит: «Годовой отчет!». Тот восклицает «да-а!», отошел, задумался — это ему было понятно.

— Когда Вы стали более активно участвовать в церковной жизни Москвы?

— 8 декабря 1988 года проходило первое Епархиальное собрание, тогда еще опыта мало было, не знали, как его проводить. Но отец Матфей Стаднюк все правильно сделал: два кандидата были назначены от Патриарха, два — для избрания. А митрополит Владимир (Сабодан) (с 1984 по 1992 год — Управляющий делами Московской Патриархии — Прим. ред.) заметил, что из двух кандидатов двоих выбирать нельзя, надо еще хотя бы двоих предложить. Отец Матфей выбрал меня и отца Сергия Суздальцева. И неожиданно большинством голосов я был избран в Епархиальный совет. С тех пор так и остался в этой орбите. Был сначала благочинным Северного округа. В 1991 году, когда количество храмов увеличилось вдвое, Северное благочиние разделилось на Троицкое и Всехсвятское, меня уже назначили настоятелем храма Большое Вознесение и благочинным Центрального округа.

Я старался вникать в епархиальную жизнь еще в Академии, когда писал работу «Московская епархия в 80-90-е годы XIX века» и в связи с этой темой объезжал и те храмы, о которых упоминал в работе. Потом постепенно и большую часть московских храмов посетил, собирал альбомы, старые фотографии. Начиная с 1989 года, когда начали открываться храмы, старые благочинные часто уклонялись от проведения учредительных собраний, поэтому отец Матфей Стаднюк меня всегда посылал на приходы, и все учредительные собрания в московских храмах в начале 90-х годов проводил я.

Надо сказать, что в начале 1990-х годов ситуация была очень тяжелая, в Церковь повалили люди, считавшие, что здесь можно неплохо заработать. Например, приезжаю в один храм на собрание, а там человек 300, и все хотят войти в состав Приходского собрания. Я вышел, стал говорить: «Дорогие мои, вы не думайте, что легко будет или что вы здесь какие-то деньги найдете, сами должны будете и о храме заботиться, и свои средства отдавать, чтобы храм от разрушения спасти». После такого объяснения от силы человек 17 осталось и с большим трудом до 20 добрали.

О таких тяжелых ситуациях, когда возникали трения со вновь создаваемыми приходами, докладывали Святейшему Патриарху, и он благословлял как поступать в сложных ситуациях. Но потом постепенно все встало на свои места, стали приходить церковные люди, создавались уже настоящие общины.

У меня в храме Большое Вознесение тоже сначала были сложности. Но мне тогда отец Анатолий Новиков, благочинный Преображенского округа, сказал: «Первые три года — Голгофа, потом будет легче». И, правда, через три года стало легче, но вначале было очень тяжело. Сейчас и подумать невозможно о том, чтобы кто-то сделал какой-то несогласованный поступок, чтобы какое-то решение без моего ведома было принято. Не потому, что обязательно требую отчета и на своем настаиваю, а просто люди стали более церковные, стали понимать многое.

— Насколько нынешние священнослужители отличаются от служивших в советское время?

— Сейчас внешних стеснений нет, и потому больше расслабленности среди священников. Часто приходится брать на себя функцию человека, приводящего в чувства, может быть, не вполне свойственную духовному лицу. Раньше люди были более ответственны, если поручаешь что-то, то можешь быть уверенным, что все будет сделано точно и в срок, а сейчас нужно лишний раз перепроверить. Многие священнослужители, к сожалению, являются требоисправителями. Часто можно слышать разговоры о доходах — сколько заплатили, у кого какая зарплата, а с духовными потребностями меньше обращаются.

Бывает, что возникают канонические отступления, которые и у мирян не всегда бывают. Приходится докладывать Святейшему, который накладывает канонические прещения. Одни правильно воспринимают — каются, сокрушаются, а другие как-то безразлично относятся: «Пойду работать на гражданскую работу». То есть сан оказывается не самым главным, что есть в жизни у человека. Таких людей, которые без всякой тени сожаления покидают Церковь, я не могу понять. Не представляю себе, чтобы мог оказаться вне ограды Церкви.

Я вспоминаю конец 50-х, начало 60-х годов, когда учился еще в Академии в сане диакона и подал прошение на рукоположение в священники. Ко мне подошел отец Павел Петров (тогда он бы помощником инспектора, а потом ушел из Церкви) и говорит: «Слушай, ты с ума сошел, забирай обратно прошение. Почитай решение съезда партии, скоро ни одного попа не останется — ты в этом костюмчике пришел, тебя и знать никто не знает, куда ты идешь, а в сане будет совсем другое дело — думай, что ты делаешь». Я ответил: «Нет, отец Павел, уже обратно не возьму прошение». Он говорит: «Дурак, посмотришь, что дальше с тобой будет, будешь потом меня вспоминать и жалеть». Я о нем действительно вспоминаю сейчас с сожалением.

— Отец Владимир, что для Вас самое важное в Церкви?

— Не мыслю себя без Церкви, в первую очередь — без богослужения, в нем находишь отдохновение. Всегда с радостью совершаю Литургию. Стараюсь поддерживать богослужебные традиции. С 1957 года был иподиаконом в Богоявленском соборе, там видел служение протопресвитера Николая Колчицкого, который был образцом в совершении богослужения.

— Московское духовенство знает Вас в основном с официальной стороны — как строго и требовательного начальника. Не все знают, что у Вас есть и любимые дети и внуки. Расскажите о Вашей семье.

В 1961 году я женился, в 1962-м родился сын, а в 1969 году — дочь. Сына за веру в школе били и дразнили, пока я не пришел к директору. После беседы предпочли со мной не связываться, от сына отстали.

Сын с детства был в алтаре, потом был иподиаконом у митрополита Питирима, работал в Издательском отделе, теперь преподает в Московской Духовной семинарии. Мама моя болеет сильно, живет сейчас при храме, за ней там ухаживают. Ей скоро 92 года исполнится. У меня трое внуков. Слава Богу, разумные дети растут, но, к сожалению, редко с ними общаюсь, больше по телефону. Только несколько раз в году заезжаю к ним на дачу, ведь пять дней в Патриархии с утра до вечера, выходные провожу в храмовых попечениях, свободных дней совсем нет.

Беседовал диакон Александр Волков

Рубрики: Вера

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *